А для других, забывчивых, это было так давно, как если бы события, о которых идёт речь, происходили при Меровингах.

Больцберг – небольшой лес на северной окраине деревни. До строительства федеральной трассы в середине шестидесятых лишь просёлочная дорога отделяла одну его часть от другой, в обиходе их называли «Больцберг» и «Ин-дер-Мозе» – первый рядом с деревней, другой через дорогу.

В районе плодородной Хильдесхаймской равнины настоящий лес – редкость. Вместе с бассейном под открытым небом он и сегодня остаётся главным деревенским аттракционом. Поколениями дети катались на санях по «смертельной трассе» в Больцберге, карабкались по стенам известкового карьера, играли в прятки в зарослях.

Деревенские парочки приходили (и, вероятно, всё ещё приходят) в Больцберг в поисках укромных уголков, отцы семейств выгуливали собак, а мы с одноклассниками брали молотки и зубила и отправлялись в карьер, который называли каменным каньоном, чтобы с большим трудом добыть якобы ценный кварц из известкового песчаника. Переливающийся розовый камень, который мы принимали за кварц, скорее всего, был дешёвым кальцитом. Помню, как однажды мы пришли к местному часовому мастеру, господину Баеру, с большой хлопковой сумкой, полной собственноручно добытых камней, чтобы как можно скорее продать ему такой нужный минерал. «Ведь кварцевые часы делают из кварца – вот вам целый мешок». Конечно, мы не получили ничего, кроме раскатистого смеха. Но это не помешало нам продолжать своё дело и пробивать в скале подобие штолен.

Как и любой лес, Больцберг был окружён мифами, легендами и историями. Одна из них касалась уже упоминавшегося участка «Ин-дер-Мозе» по другую сторону дороги. Там, как нам рассказывали, похоронены русские. Конечно, я задавался вопросом, что это за русские и почему они похоронены здесь, в нашем крошечном лесу. Но тогда эта история не показалась мне настолько захватывающей, чтобы пытаться разузнать больше: когда я впервые её услышал – возможно, от отца или одного из дедов, – мне было 10 или 11. Позже, через год или два, о могилах заговорили снова – так, между прочим. Речь шла о том, что в шестидесятые, во время строительства федеральной трассы, мёртвых перезахоронили. На этот раз сказанное произвело на меня иное впечатление, возможно, потому что я стал старше и начал интересоваться Второй мировой. Или же мой интерес к «тайне» пробудил аудиоспектакль «Три знака вопроса»[29], который я слушал тогда почти каждый день? В общем, я сел на велосипед и поехал по улице, мимо магазина электротоваров «Брунс», по просёлочной дороге поднялся к федеральной трассе, пересёк её, спустился и проехал ещё метров 500 до небольшого участка леса. Некоторое время я блуждал между буками, дубами и редкими хвойными деревьями. Дорожек в этой части леса не было. Выйдя на поляну, я увидел пустые могилы и могильные укрепления, там же лежало надгробие, перевёрнутое и наполовину заросшее. Кажется, из чёрного базальта. Была ли на нём надпись? На кириллице? Или моё воображение просто дорисовало камень?

Сегодня, спустя примерно 30 лет, я снова стою на поляне. На этот раз найти её было ещё сложнее: утро Страстной пятницы, всю ночь напролёт лил дождь. Вместе с дочерью я приехал к родителям. Мы хотим отпраздновать Пасху с бабушкой и дедушкой. Я иду по тропе через Больцберг, мимо того самого «каменного каньона», засунув руки в растянутые карманы слишком тонкой зелёной спортивной куртки. Мне холодно, а новые высокотехнологичные трекинговые ботинки (дышащая ткань и всё такое) не оправдывают ожиданий: в лесу, поросшем травой и кустарниками, они начинают промокать. Как и в тот раз, я пересекаю трассу и иду вниз по склону, по направлению к так называемым русским могилам. Сегодня лес выглядит куда более запущенным, чем тогда, тропинок по-прежнему нет, я не могу найти поляну и брожу в высокой траве и кустарниках в насквозь промокших ботинках. После часа бесплодных поисков я решаю оставить всё это, в том числе потому, что затея в очередной раз кажется мне абсолютно бессмысленной. Для чего приходить сюда снова? Мёртвые перезахоронены и лежат на солдатском кладбище в Клаусталь-Целлерфельде, расположенном неподалёку, в горах Гарц. И вообще, какое отношение они имеют ко мне и моей истории? Всё это полный бред, лучше бы я позавтракал с дочерью, а не оставлял её одну с бабушкой и дедушкой. Я разворачиваюсь и делаю последний крюк через маленькую берёзовую рощу – эта часть «Ин-дер-Мозе» как будто восстановлена недавно. Переступая через поваленные деревья, лужи и разросшийся подлесок, я внезапно запинаюсь о камень. Под ветками и спутавшейся травой – трёхъярусная тумба из серого бетона. Прямоугольные блоки высотой около 15 сантиметров, поставленные один на другой от большего к меньшему, образуют сужающийся постамент. На верхней ступеньке хорошо видно углубление примерно сорок на сорок сантиметров: здесь явно что-то было. Скорее всего, мемориальный камень, вмурованный в бетонный постамент до перезахоронения и напоминавший о погибших. Здесь, посреди леса, где его невозможно было увидеть, потому что к кладбищу не вело ни одной тропинки. Возможно, раньше всё было иначе и место предали забвению только после того, как погибших перевезли, а следы дорожек и могил постепенно стёрлись. Семнадцать советских военнопленных (не только русских, как считают жители деревни, но людей разного этнического происхождения, по крайней мере, на это указывают их фамилии) лежали здесь до тех пор, пока им не пришлось освободить место для (якобы) экономического чуда и ведущих к этому чуду дорог.

Была ли новая дорога единственной причиной перезахоронения? Ведь она явно не проходит по территории кладбища, иначе я не смог бы ничего найти – ни тогда, ни сейчас, к тому же от неё до упомянутого постамента довольно далеко. Кому-то показалось, что в идее проложить трассу на таком расстоянии от могил недостаточно пиетета? Или перезахоронения хотели оставшиеся в живых родственники, какая-нибудь ассоциация жертв войны? Или – этого я бы тоже не стал исключать – строительство было использовано как предлог для того, чтобы избавиться от могил? Ведь у дороги можно было сделать небольшую парковку, поставить указатель и тем самым открыть доступ к кладбищу. Странно.

В интернете я нахожу ключ к разгадке, проясняющий цель переноса останков под Клаусталь-Целлерфельд. «Русское кладбище» (и снова типичное искажение) расположено на трассе B241, по направлению к Браунлаге. Там «покоятся останки многочисленных русских цвангсарбайтеров[30]. На двух стелах выбиты имена и даты. Здесь захоронено не менее 135 жертв». Восприятие всего населения Советского Союза как русских свидетельствует об изрядном невежестве. Печально, что все погибшие белорусы, украинцы, таджики, узбеки, латыши и многие другие даже в смерти не могут обрести должного уважения.

Но вернёмся к горам Гарц: странным образом новое кладбище опять расположено на федеральной трассе (!), так что вряд ли это было причиной перезахоронения. На сайте представлены многочисленные фотографии. Насколько я понимаю, документация была частью биосенсорного топографического исследования какого-то института, и эти снимки не имеют отношения к переосмыслению истории. На изображении 11а можно увидеть поросший мхом и наполовину утонувший в земле камень с надписью на кириллице. Комментарий под фотографией гласит: «Прежний памятный знак с именами, предположительно из Гаденштедта». Старый обелиск, вероятно, тот самый, что исчез с постамента в лесу «Ин-дер-Мозе», бессмысленно валяется где-то среди воинских захоронений в Гарце. Бессмысленно, потому что его роль выполняют две большие стелы, на которых, судя по снимку, перечислены имена похороненных в Гаденштедте – на латинице и кириллице. К сожалению, в процессе гравировщик допустил досадную ошибку в написанном по-русски слове «жертвы», которое здесь начинается не с «ж», а с «н». Если вы решаете высечь что-то в камне навечно, не стоит ли попросить тех, кто знает язык, хоть раз прочитать текст? Я считаю это симптомом сложных отношений с наследием войны: все эти ритуалы мнимого поминовения и сочувствия навязаны извне. Глубоко внутри у людей только пустота. В результате здесь написано «Вечная Слава Вам, Жертвы Фашизма», а не так, как должно было быть[31].

Вдруг в голову мне приходит идея: а что, если под покровом ночи взять и привезти камень обратно, замесить цемент и просто поставить его на то место, где он стоял когда-то? Ведь его присутствие там, в горах Гарц, где он медленно разрушается, теперь бессмысленно, зато здесь, в деревне, у дороги, его очень не хватает: больше ничто не напоминает о том, что семнадцать советских подневольных рабочих погибли на расположенном неподалёку от деревни металлургическом заводе, а было бы правильно, если бы в коллективной памяти этого маленького местечка и его окрестностей оставалась гибель Алексея Марчука и его шестнадцати товарищей по несчастью. Алексей Марчук, военнопленный, номер 78 534, умер 29 сентября 1942 года, ему было 36 лет. В деревенском музее выставлена табличка с его могилы – из крашеного чёрного дерева с белой надписью, прикреплённая к палке; вероятно, она была врыта в землю у изголовья могильного холма вместо надгробья. Но как Алексей погиб? Во время воздушного налёта, случайно попав под бомбы союзников (полагаю, для некоторых здесь это было бы наиболее удобным объяснением)? Из-за недолеченной болезни? От переработок в сочетании с плохим питанием и постоянными издевательствами? Я не знаю.

В каком-то смысле вместе с военнопленными в сравнительно благополучный мир маленькой деревни проникла сама война. В то время как большинство годных к военной службе мужчин были давно призваны в армию и всё реже приезжали в отпуск, война вернулась в деревню в образе цвангсарбайтеров: «Таким образом, иностранцы стали повседневным явлением в жизни всего немецкого населения. Разминуться с ними было невозможно. Их видели на улицах, в магазинах, на небольших ремесленных производствах, в квартирах соседей, некоторые немцы зарабатывали, сдавая им жильё», – пишет историк Йенс Биннер. Сегодня мы помним почти исключительно остарбайтеров, живших в бараках и работавших на металлургических заводах. Но о том, что в более поздние военные годы во всех этих деревнях принудительный труд стал частью повседневной жизни (в одной из соседних деревень в разное время количество подневольных рабочих доходило до 70 человек!), что фермы, мастерские и даже самые обыкновенные домашние хозяйства были местом работы этих людей и что ответственность за эту часть войны ложится на деревенскую общину, об этом сегодня вспоминают неохотно. А если и вспоминают, то в виде позитивных историй о «том сербе», который, живя на родительской ферме, сделался хорошим другом, или об «украинце», с которым семья ещё долгое время сохраняла связь по переписке. В нашей деревне польские военнопленные, занятые принудительным сельскохозяйственным трудом, временно размещались в зале церковной общины, другие пользовались помещениями местного трактира: вряд ли кто-то из деревенских жителей был более заметен, чем они. Использование труда подневольных рабочих в парикмахерской, которую Карл получил от тестя и тёщи, вернувшись с войны, не доказано, но и не исключено.

C момента написания этих строк прошло около полугода. За это время история погибших военнопленных из Больцберга начала жить своей жизнью. В изыскания, связанные с забытыми солдатами, их перезахоронением и бывшим кладбищем, я всё больше вовлекал отца, постепенно он заинтересовался этой частью деревенского прошлого. Вместе с известным в нашем районе историком Йенсом Биннером, внёсшим большой вклад в работу по переосмыслению локальной истории, мы создали рабочую группу, опубликовали несколько статей в местных медиа и начали реконструировать истории подневольных рабочих и кладбища. Прежде всего, нас интересовали два вопроса: кто были эти люди, похороненные недалеко от деревни, и почему их перезахоронили в Клаустале, точнее, кто инициировал ликвидацию кладбища в нашей родной деревне?

Совпадение, судьба или что-то подсознательное, но в июне того же года я отправился в командировку в Киев, чтобы провести семинар по переосмыслению истории. Заодно, а именно в ближайшие выходные, я побывал в двух местах неподалёку от Киева (моя украинская коллега Елена помогала мне в этом), где во время Второй мировой войны дислоцировалось подразделение моего деда. Тогда я и познакомился с Алексеем и Павлом, двумя историками-любителями, всерьёз интересующимися военным делом и сражениями Второй мировой войны (об этом я подробно рассказывал в одной из предыдущих глав). Мы отправили им список семнадцати имён советских граждан, похороненных в Гаденштедте, с надеждой больше узнать о том, кем были эти люди, каково их происхождение. И вскоре получили ответ:

Dear Matthias.

Please find attached the archive with all information I found. If you have any question Iʼm ready to answer it. With best regards. Alexej[32]

В прикреплённом зип-архиве содержалась обширная документация о военнопленных. Прежде всего, лагерные карточки. Филипп Маркин, номер 124604, родился 06.05.1906 в Старом Маркинском Ростовской области. Звание: солдат. В графе «Национальность» неуклюжими латинскими буквами написано: «Russe Kosak» (русский казак). Крестьянин Маркин попал в плен 11 марта 1942 года в местечке Кромоторов. Немецкий лагерный врач при поступлении удостоверяет: общее состояние здоровья хорошее. 17 января 1943 года, меньше чем через год, Маркин умирает. На обратной стороне карточки от руки приписано: «УМЕР – В КДО». КДО – коммандо, имеется в виду «арбайтскомандос», трудовые отряды – подразделения военнопленных, занятых принудительным трудом. То есть он умер во время работы на металлургическом заводе, после того как 19 декабря был перемещён туда из шталага XI-B в Фаллингбостеле. С чёрно-белой фотографии, наклеенной на лагерную карточку, Маркин смотрит прямо на меня глубокими чёрными глазами. Взгляд пронизывающий. Маркин одет в толстую шинель с широким воротником. Двумя пальцами он держит табличку с номером. На его лице намёк на отчаяние, но более очевидны решительность, самодисциплина и внутренняя сила. Рядом со снимком широкая, с силой вдавленная в бумагу графа «Отпечаток правого указательного пальца». Из личных карточек выясняется, что примерно половина погибших – русские, остальные – украинцы. Солдат Михаил Горенко, украинец, взят в плен 20 мая 1942 года в Керчи, в Крыму. Его жена Меланья тщетно ждала Михаила за 4000 километров, в Кустанае (теперь Костанай, Казахстан). С сентября по декабрь 1942 года из 17 советских граждан умерли 13, самому младшему из них, Ивану Мальцеву, когда он был закопан в лесу «Ин-дер-Мозе», едва исполнилось 20 лет.

Столкновение с судьбами советских солдат глубоко тронуло нас и дало дополнительный импульс к более тщательному расследованию. Мы написали во все архивы, которые стоило принять во внимание, – деревенский, районный, земельный, поговорили с оставшимся в живых современниками тех событий и попросили о помощи местных жителей. В конце концов, нам помог сотрудник министерства внутренних дел и спорта Нижней Саксонии, который переслал документы о перезахоронении. 3 января 1965 года директор района Пайне пишет председателю окружного совета Хильдесхайма:

В результате сделки по продаже земельного участка в Гаденштедте в 1961 году районом Пайне был приобретён Больцберг в Гаденштедте. На территории находятся 17 могил русских военнопленных. Военнопленные погибли в 1942 и 1943 годах. Они привлекались к принудительному труду на территории акционерного общества «Ильзедер хютте»[33] в гр. I.

По информации, полученной от «Ильзедер хютте», уже невозможно установить, на основании каких распоряжений эти военнопленные были захоронены в Больцберге. Никаких документов об этом не сохранилось. В наличии имеется заявление, согласно которому 1 августа 1946 года «Ильзедер хютте» в присутствии офицера связи советской военной миссии по вопросам репатриации при 5-й британской пехотной дивизии взяла на себя обязательство позаботиться о месте захоронения военнопленных. Ксерокопия этого письменного обязательства прилагается.

В ходе общего перезахоронения погибших на войне прошу принять решение, позволяющее перенос останков военнопленных на место централизованного захоронения.

Две недели спустя от председателя окружного совета Хильдесхайма пришёл короткий, но однозначный ответ:

Общее перезахоронение русских военнопленных, по крайней мере в административном округе Хильдесхайм, не предусмотрено. Более того, оснований для предполагаемого перезахоронения в Вашей справке не приводится.

Это первое, что пришло мне в голову, когда я читал письмо из района: они хотят избавиться от надоевших «русских могил», «всеобщее перезахоронение» – выдумка, просто предлог. Однако район не сдаётся и теперь пытается заручиться поддержкой Народного Союза Германии по уходу за воинскими захоронениями, последний 18 января 1962 года направляет письмо председателю окружного совета:

Региональное отделение Союза придерживается той точки зрения, что в целях регулярного ухода небольшие объекты желательно ликвидировать. Отделение поддерживает предложение района Пайне.

Ответа председателя совета на эту атаку в документах нет. Может, его не было вовсе? 26 января район Пайне переходит к другой тактике: речь уже не о «всеобщем перезахоронении», а о строительстве новой федеральной дороги, в связи с чем кладбище должно исчезнуть:

Согласно прилагаемым планам, между Гросс Ильзеде и Гросс Лаферде будет проложена федеральная дорога 444, ранее – дорога местного значения I, приказ № 472. Планируется, что дорога пройдёт в обход деревни Гаденштедт. Процедура согласования проекта уже начата. Объездная дорога пройдёт в непосредственной близости от могил. Следует ожидать, что покой и достоинство, которых заслуживает место захоронения, в значительной степени будут нарушены проезжающим транспортом.

И это ещё не всё:

Также следует учесть, что после строительства дороги территория леса будет всё больше служить населению в качестве места отдыха и пеших прогулок. В таких условиях надлежащий уход и присмотр остаются под вопросом.

…и далее:

…также поблизости планируется строительство купального комплекса.

До купального комплекса больше километра, визуально и акустически он отгорожен от кладбища лесом и находится на другой стороне Больцберга. Каждому, кто знает эти места, ясно, что такое обоснование – просто невиданная наглость. И потом, лес никогда не был местом для прогулок, а с появлением федеральной трассы тем более: дорога разделила его на две части – ту, где расположены могилы, и остальной лес, – и перерезала тропинки. С тех пор здесь, должно быть, не встретишь и десятка человек за целый год. И, в конце концов, посещение кладбища во время прогулки было бы даже желательно – как напоминание об историческом контексте. Однако желание непременно избавиться от кладбища и связанных с ним неприятных воспоминаний было таким сильным, что для этого годились любые аргументы, в том числе притянутые за уши. В этом смысле особенно неловко, что новое место захоронения в Клаусталь-Целлерфельде, как уже упоминалось, находится прямо на федеральной трассе.

К несчастью, председатель окружного совета отступает и выносит предписание перезахоронить погибших на «русском военном кладбище «Ан-ден-Пфауентайхен». Следующий документ в деле – предварительная смета расходов местного похоронного бюро. Кажется, всё идёт своим чередом.

Но стоп: вот что мы узнаём из записки председателя от 28 мая 1962 года:

В рамках командировки старший инспектор Нордруфт и секретарь совета Хайнеман 21 мая 1962 года посетили место захоронения 17 русских военнопленных в Больцберге близ Гаденштедта […] Могилы располагаются в лесистой местности, в непосредственной близости от окраины леса. Маршрут планируемой объездной дороги пройдёт по кромке леса, однако могилы затронуты не будут.

Затем, 1 июня, эта информация включается в письмо, адресованное району:

Даже принимая во внимание запланированное строительство объездной дороги, которая пройдёт неподалёку от места захоронения, не считаю перезахоронение 17 погибших военнопленных необходимым и соответствующим государственным интересам. Место захоронения изолировано, уход ему обеспечен. Особых причин, обосновывающих перезахоронение, не представлено.

Интересно, что, несмотря на это, он меняет тон и добавляет:

Однако в случае, если «Ильзедер хютте» заинтересовано в перезахоронении с целью освобождения от обязательств по уходу за кладбищем, я не стал бы категорически возражать. […] При этом расходы по эксгумации и перенесению останков из Гаденштедта в Кл. – Целлерфельд не могут быть покрыты из государственных средств.

Несмотря на то что, согласно договору, «Ильзедер хютте» оплачивает эксгумацию, транспортировку, перезахоронение и установку мемориального камня, компания освобождается от дальнейших (в том числе финансовых!) обязательств перед погибшими, Советским Союзом и собственной историей:

После успешного перезахоронения могилы будет содержаться за счёт средств города Клаусталь- Целлерфельд.

Полная победа района и тяжёлой промышленности по всем фронтам!

Но прежде чем что-то предпринять, необходимо получить согласие «Посольства Союза Советских Социалистических Республик – Консульского отдела – в Роландсверте под Бонном». Письмо в посольство датировано 5 ноября 1962 года. Вероятно, из-за того, что посольство не ответило на него, в марте 1963 года в Министерство иностранных дел поступила просьба дать оценку действиям посольства. В ответ на это (в мае) МИД составил вербальную ноту и при этом сообщил:

В соответствии с опытом, накопленным Министерством иностранных дел, не следует ожидать, что посольство Союза Советских Социалистических Республик выскажется относительно вербальной ноты.

Далее МИД рекомендует приступать к делу, не ожидая ответа со стороны посольства. И 24 октября 1963 года район уведомляет председателя окружного совета:

17 русских военнопленных, похороненных в 1942/43 годах на кладбище в Больцберге (Гаденштедт) […], 16 октября 1963 года были перезахоронены на русском кладбище «Ан ден Пфаунтайхен» в Клаусталь-Целлерфельде. Настоящим вручаю поданное муниципалитетом Гаденштедта уведомление о внесении изменений от 22.10.1963 (второй экземпляр).

Уведомление, согласно которому 17 погибших «вынесены» из списка военных захоронений района, – последний документ в папке. Вот теперь от них (наконец-то!) отделались.

Итак, нам удалось узнать, как произошла ликвидация кладбища в Больцберге, кем были основные акторы, и, кроме того, у нас появилось как минимум одно хорошо обоснованное подозрение относительно движущих мотивов их действий. Теперь перед нашей небольшой рабочей группой встал вопрос, как правильно отреагировать на это положение вещей, и мы вернулись к идее установить старый мемориальный камень на прежнее место. Воспользовавшись единственной подсказкой, найденной в Сети, мы написали профессору, проводившему биосенсорное исследование на кладбище в Клаустале. И не зря. Вскоре он ответил и прислал изображение камня, уже поднятого, уложенного на паллеты и ожидающего дальнейшей участи на частной стройплощадке.

Восстановить – да, но где? С нашей точки зрения, существовало только три адекватных места. 1. (Как уже говорилось) на прежнем пьедестале в лесу «Ин-дер-Мозе». 2. На бывшей территории завода – месте работы и смерти тех семнадцати. 3. У так называемого «Мемориала немцам, павшим в обеих войнах» перед деревенской церковью – в логике контрапункта. Мы выбрали последний вариант, чтобы поставить памятник в центре деревни. Был и ещё один аргумент: только здесь деревенская история времён национал-социализма будет помещена в критический контекст.

При поддержке всё того же Народного союза по уходу за воинскими захоронениями нам удалось убедить строительное управление союза общин Оберхарц передать камень для повторной установки. Одновременно мы обдумывали образовательную концепцию. С нашей точки зрения, не имело никакого смысла просто установить (или восстановить) камень, не рассказав при этом его историю и истории людей, о которых он должен напоминать. Не считая школьных семинаров, публичных лекций и проектных недель, мы сразу подумали о стенде. С его помощью можно было бы коротко и ясно рассказать заинтересованным прохожим самое главное о семнадцати подневольных рабочих. Возможно, одна или две личные карточки, присланные Алексеем и Павлом, плюс текст о принудительном труде на заводе и судьбах погибших. Конечно, не помешала бы и фотография места захоронения, чтобы показать, как заросшая поляна в Больцберге выглядела когда-то. У нас самих фотографии не было, но мы думали, что найти её будет не так уж и сложно. Как бы не так!

Не вдаваясь в подробности – ничего не вышло. Даже открытый призыв и прицельная раздача листовок жителям не принесли результата. Не стоило ожидать от местных большого интереса к «русскому кладбищу». К сожалению, это вполне логично.

По дороге к бывшему военному госпиталю