«Йоппен: средневерхненем., от араб.

deschubba, куртка без талии, также домашняя куртка».

Во времена перекрашивания старых велосипедов в красный мне в голову пришла странная идея – одеваться в длинные пальто. На эту мысль меня натолкнул упитанный одноклассник, метко прозванный Фетцо. Хотя его тяжёлое кожаное пальто уж очень напоминало одежду киношных офицеров СС, стиль всё равно казался мне крутым. Думаю, помимо Фетцо, меня впечатляли образы солиста «Айнштюрценде Нойбаутен», который тоже заигрывал с околофашистским стилем. Я знал, что в дедовском шкафу висят точно такие же пальто и что он больше их не носит. Попросить одно из них было проще простого. Мы с дедом поднялись на второй этаж их фахверкового дома, в маленькую комнату с узкой лестницей, ведущей на чердак. В красновато-коричневом ольховом шкафу хранились отправленные в отставку вещи.

Пальто было два. Чуть помедлив, Карл достал одно из них и предложил померить. Оно было великовато, к тому же мне гораздо больше нравилось другое, висевшее рядом на деревянных плечиках. На вопрос, могу ли я взять его, Карл ответил, что это особенная вещь и ему будет трудно с ней расстаться. Мы замолчали. Поколебавшись ещё немного, он снял с вешалки двубортное пальто (Карл называл его «йоппен») из плотного лодена с массивными бакелитовыми пуговицами, карманы были с клапанами, подкладка переливалась зеленовато-антрацитовым. Усевшись на комод для приданого, стоявший у шкафа, Карл положил йоппен на колени и рассказал, что в тридцатые он специально ездил в расположенный неподалёку районный центр, чтобы сшить пальто на заказ. Галантерейный магазин находился на Розенталлерштрассе, и молодой Карл дважды приезжал туда на примерку, поэтому пальто стало для него особенным. Большой роскошный универмаг принадлежал еврейской семье.

История пальто заинтересовала меня. Я спросил Карла, как же выглядел магазин, но главное, что случилось с его еврейскими владельцами – они были депортированы и убиты? Карл на мгновение задумался, поправил очки и ответил: «В какой-то момент они пропали, и во главе бизнеса оказался кто-то другой». Я не отступал и продолжал задавать вопросы, мне необходимо было узнать, спрашивали ли он себя тогда, почему они вынуждены были отказаться от своего бизнеса. Сундук потонул в молчании. Карл взял пальто, вернул его на вешалку, закрыл скрипящую дверцу шкафа и закончил разговор тем, что я получу йоппен позже, когда подрасту.

Спустя несколько лет я и вправду стал его обладателем. Правда, к тому моменту пальто мне разонравилось: ткань тяжёлая и слишком неудобная, теперь крутыми казались лёгкие пиджаки в стиле «Полиции Майами»[19]. Может быть, потому оно и сохранилось: я обнаружил йоппен во время работы над книгой на том же месте, в платяном шкафу у чердачной лестницы. Мне хотелось больше узнать о магазине и его еврейских владельцах, но, увы, фирменная этикетка не сохранилась. Да и Карл в разговоре упомянул только улицу.

Я возвращаюсь в зимний Тбилиси и уже оттуда пытаюсь разузнать побольше. В районном центре Пайне было два еврейских магазина – «Брунсвига» и «Модный дом Шпигельберга», оба по адресу: Розенталлерштрассе, 14. На eBay продаются старые открытки с «Брунсвигой», это магазин с двумя большими витринами, респектабельным входом и вывеской: в центре большими буквами выведено название, слева и справа скромно, без всяких украшательств – «Фиксированные цены». Дешёвый универмаг тридцатых годов. Рядом стоит тяжело гружёная повозка, велосипедисты разглядывают витрины, скучающий полицейский прислонился к газовому фонарю. Изображений другого магазина – универмага Шпигельберга – я, увы, не нахожу.

Наконец, по электронной почте мне удаётся связаться с руководителем городского архива, я спрашиваю его, не сохранилось ли фотографий универмага, прейскурантов, рекламных объявлений или ещё чего-нибудь. В ответ он присылает материалы по истории евреев Пайне. Универмаг был назван в честь его основателя Самуэля Шпигельберга и находился на первом этаже трёхэтажного здания XIX века. Юлиус Шпигельберг, отец Самуэля, был известным предпринимателем, в 1857 году неподалёку от города он основал первую в Германии джутовую фабрику. Впоследствии на месте фабрики был построен филиал концентрационного лагеря Нойенгамме (сегодня о фабрике напоминает только полуразрушенная арка!). В 1921 году универмаг перешёл во владение другой еврейской семьи – Зостманов. Берту Зостман, чей муж скончался в 1931 году, нацисты постепенно довели до разорения. Вводя всевозможные налоги и сборы, фашистское государство систематически грабило граждан еврейского происхождения, прежде чем начать их истреблять: «налог на побег из Рейха»[20], «налог на еврейскую собственность»[21] и так далее и тому подобное. В 1939 году финансовое положение Берты Зостман стало столь драматичным, что она была вынуждена продать и дом, и бизнес.

Историк Йенс Биннер, приложивший немало усилий, чтобы пролить свет на эту мрачную главу локальной и региональной истории, пишет: «Подошёл срок выплаты третьего взноса налога на еврейскую собственность, за себя и дочь она должна была внести 9 400 рейхсмарок. Она подала заявление с просьбой позволить ей продать ценные бумаги, поскольку после уплаты всех налогов и сборов на счету осталась “лишь та сумма, в которой я нуждаюсь для поддержания жизни прямо сейчас”. Между тем Берте Зостман удалось продать дом на Розенталлерштрассе Петеру Винкельману по кадастровой стоимости 1935 года – за 68 400 рейхсмарок, однако выплата этой суммы была задержана, так что деньги не могли быть использованы для уплаты налога».

Я спрашиваю у городского архивариуса, что он думает о приобретении Винкельманом этой собственности, ведь, с одной стороны, Винкельман заплатил за то, что получил, но, как мне кажется, это дело с душком. Архивариус довольно уклончиво отвечает, что продажа выглядит не совсем добровольной, и присылает отрывок, который я частично процитировал выше. Меня это не успокаивает – я пишу автору отрывка, Йенсу Биннеру; тот подтверждает, что действия Винкельмана пахнут по-настоящему дурно, ведь при покупке по рыночной цене он заплатил бы за дом много больше; то есть, зная о бедственном положении Зостман, он просто бессовестно им воспользовался. Таким было и моё впечатление.

В этом контексте мне кажется интересным, что и городской архивариус, и отец, которого я также попросил оценить ситуацию, реагируют сдержанно. Когда я высказываюсь в том духе, что Винкельман, похоже, нажился на несчастье семьи еврейских предпринимателей Зостманов, отец отвечает, что факт продажи по заниженной цене вовсе не очевиден. Таким образом, он склонен защищать уважаемую семью, в чей магазин люди десятилетиями приходили за покупками. Можно бы отдать должное его доброжелательности и верности принципу «сомнения толкуются в пользу обвиняемого», но не это ли мешает всем нам глубже понять произошедшее между 1933 и 1945 годами? По-моему, на подобной доброжелательности далеко не уедешь. Иногда кажется, что здесь, на родине, царит локальнопатриотический дух товарищества. Никто не хочет очернять родные пенаты, хотя с тех времён они и так не отличаются чистотой. Что делает нас столь невосприимчивыми к несправедливости и преступлениям в нашем ближайшем окружении? Невежество? Страх заглянуть в тёмные глубины человеческой души? Страх перед самими собой?

В мае 1944 года Берта Зостман была убита в Терезиенштадте, её дочь Грете – в Аушвице. Магазин модной одежды Петера Винкельмана просуществовал до середины девяностых, хотя и находился в другом месте. Я помню, что на цокольном этаже был мужской отдел: унылые, вязаные из хлопка жилеты – коричневые, серые, чёрные. Наверху – мода для домохозяек. Мама говорила, что бабушка охотно ходила туда за покупками.

Может быть, следующей зимой мне всё же стоит начать носить пальто Карла.