На фотографии мужчина и пять женщин. Старшая бойко развернулась к камере и гордо выпятила грудь. Остальные стоят спиной к окну и улыбаются. Мужчина в белом халате с ручкой в кармане, как будто слегка оттеснённый, одобрительно смотрит на бойкую. На женщинах парикмахерские фартуки, юбки ниже колен, плотные нейлоновые чулки телесного цвета и открытые туфли. Слева умывальник, на стене над ним висит прейскурант в рамке. На фотографии салон Карла Крюгера, согласно надписи на обороте, снимок сделан в 1960 году. Кем? По какому поводу? Возможно, это фото на память закончившему практику стажёру?

В салоне деда был большой прямоугольный дамский зал и квадратный мужской, вполовину меньше. К ним примыкала небольшая каморка, где работницы и стажёры переодевались и отдыхали во время перерывов. Все называли её камбузом. Расчёты велись в небольшой прихожей с плиточном полом в чёрно-белую шахматку. Слева от входа виднелась задняя сторона уличной витрины, а справа стоял старый прилавок из массива дерева с кассовым аппаратом. К прилавку примыкала современная, обитая белым шпоном витрина со стеклянными полками и пёстрым ассортиментом кремов, гигиенических принадлежностей, косметики и даже перевязочных средств – рудимент средневекового представления о цирюльнике, который в те времена был ещё и врачевателем. За витриной высились доходящие до самого потолка шкафы с раздвижными стеклянными дверцами, в них тоже хранились товары. На снимке, который я рассматриваю, видны стеллажи с зубной пастой, тюбиками с кремом для бритья, средствами для укладки и жидкостью для снятия лака. Слева от шкафов вход в мужской зал (я не помню, чтобы там была дверь). Справа, у стены напротив входа в женский зал, ещё несколько шкафов тёмного дерева. В нем хранились инструменты, запчасти и средства для мужской стрижки и бритья. В центре, перед огромным зеркалом с консолью, стояло парикмахерское кресло.

Когда за работу принимался дед, он усаживался на вращающийся металлический табурет с винно-красным сиденьем из искусственной кожи или на гораздо более старый – деревянный, круглый, с тёмно-зелёной обивкой. До последнего в деревне находились мужчины, которые не отказывали себе в удовольствии побриться у него. В основном это были старики с увядшей кожей и седой щетиной, их внешность несла отпечаток работы в сельском хозяйстве или на ближайшей фабрике. Карл брал кожаный точильный ремень и сверху вниз размашистыми движениями проходился по нему бритвенным ножом. Один конец ремня он держал в левой руке, а другой зажимал между плечом и подбородком. Затем, чтобы заточить вторую сторону лезвия, он проделывал то же самое в другом направлении, снизу вверх. После пяти-шести таких взмахов он пробовал лезвие пальцем. Когда оно становилось достаточно острым, откладывал бритву в сторону, брал мыльницу, кисть и вспенивал мыло. При этом Карл не забывал удерживать зрительный контакт, расспрашивал о самочувствии, уважаемой супруге и детях, доставляя удовольствие клиенту, который чаще всего приходил не только и не столько для того, чтобы избавиться от надоедливой растительности на лице, но для того, чтобы посплетничать. Затем Карл брал визави за подбородок, подтягивал голову к себе, чтобы она упиралась в подголовник кресла, обматывал бумажную ленту вокруг шеи, накидывал пеньюар, закреплял его сзади и отгибал оставшийся снаружи воротничок. Теперь кисточка покрывала пеной седую щетину, а острое лезвие принималось её скоблить. В соседнем зале жена Карла в лиловом парикмахерском халате обслуживала дам, ей помогали два или три стажёра и одна штатная сотрудница. В правой части женского зала располагалась зона ожидания с красными, обтянутыми искусственной кожей креслами, рядом с ними стоял столик с журналами «Круга чтения»[17] – «Дас нойе Блатт», «Ди Бунте», «Фрау им Шпигель», «Дер Штерн» и самый низкопробный – иллюстрированный «Гала», который освещал почти исключительно жизнь высшего света, королевских семей, звёзд радио и телевидения. Ожидающие своей очереди клиентки тем не менее читали журналы с большим удовольствием. Каждые две недели «Круг чтения» забирал прочитанные журналы и заменял их на новые…

Слева от прохода, ведущего к кассе и мужском салону, были оборудованы ещё два рабочих места: настенные умывальники, круглые зеркала в белых пластиковых рамах (одно из этих зеркал висит сегодня в моей спальне здесь, в Тбилиси). Ещё пять точно таких же мест располагались на противоположной стороне. Одно из них, со свободно стоящей или реверсивной мойкой, предназначалось для процедур посложнее, вроде перманентной завивки или окрашивания. Два или три сушильных колпака свисали с потолка на длинных выдвижных кронштейнах. В женском зале дела шли очень хорошо, я не помню, чтобы зона ожидания когда-то пустовала. Именно здесь зарабатывались настоящие деньги. Из прейскуранта, оставшегося мне в наследство от деда-парикмахера, известно, что 1 апреля 1981 года «химическая завивка = био = долговременная укладка с “Голдвелл” = перформ» стоила 40 дойчмарок, бритьё – 2,5 дойчмарки, детская стрижка – от 6,5.

Несмотря на то что парикмахерская (уступка традициям того времени и сельскому укладу) называлась «Салоном Карла Крюгера», фактически супруги были равноправными партнёрами. Пусть бабушка не получила парикмахерского образования, но дело принадлежало её семье и было открыто ещё в 1906 году, так что Карл был пришлым, чужаком, породнившимся с семьёй человеком, новым и в деревне, и в салоне. Невзирая на это, для внешнего мира собственником был он: хозяином должен быть мужчина, так заведено.

1 сентября 1945 года, за четыре дня до своего 31-го дня рождения, Карл подписал договор об аренде парикмахерской и совместном использовании прилегающей к ней квартиры. Хозяйкой была тёща, которой он был вынужден выдать договорное заверение: «Вещи, находящиеся в арендуемом помещении и принадлежащие арендодательнице, остаются в её собственности». Далее говорится о том, что «изменения и дополнения к настоящему договору действительны только в том случае, если они оформлены в письменном виде и подписаны обеими сторонами». До чего же формально подобные вопросы решались между членами семьи. Арендованы были: «Комната и мужской и женский залы, предназначенные для осуществления парикмахерской деятельности. Годовая арендная плата составляет 840,00 рейхсмарок […] Кроме того, совокупная плата за гостиную, спальню, кухню […] составляет 120,00 рейхсмарок». Итого, 960 рейхсмарок в год, что сегодня соответствует примерно 3 360 евро или 280 евро в месяц за парикмахерскую и совместное пользование квартирой. Вопреки формальной стилистике договора, сделка весьма выгодная. Тесть Карла умер в августе 1944-го, так что парикмахерская стояла без хозяина уже целый год. Для Карла это был шанс войти в дело. Сам он, тяжело раненный, только в июле того же года освободился из госпиталя для военнопленных в Ютербоге, откуда, согласно семейной легенде, пешком вернулся в деревню.

Мне трудно понять, откуда после стольких лет войны, Восточного фронта, тяжёлых ранений и советского лагеря у Карла оставались силы, которые он сумел применить в новых условиях. Было что-то компенсаторное в том, как в 31 год он ринулся реализовывать себя и создавать свой маленький мир – салон Крюгера. Вся невостребованная в дни войны созидательная энергия теперь находила выход: в воздухе витал дух оптимизма – быть самому себе хозяином, больше не подчиняться приказам, жить без навязанного распорядка дня… я не думаю, что моё поколение способно представить, каким освобождающим было это чувство. Создаваемый им отдельный космос был довольно ограниченным, изолированным: уход в приватное, попытка отделить свой маленький мир от большого внешнего. Но об этом мы уже говорили.

Самое стойкое воспоминание о парикмахерской – резкий, пьянящий запах лака для волос в женском зале. А ещё то красное коктейльное кресло в уголке для ожидания и, конечно, фрау Криг – постоянная клиентка, что брала меня на колени, и мы вместе разглядывали яркие картинки в женских модных журналах от «Круга чтения»: «Посмотри-ка сюда, какие же у неё прекрасные волосы! Вот на такой женщине ты когда-нибудь женишься». Ещё я помню блестящие чёрные волосы фрау Шерфельд, которую записывали на повторный приём, потому что в её случае окрашивание и завивка занимали слишком много времени. Щипцы нагревались на спиртовой горелке, и, когда желанные локоны были почти готовы, пахло подпалёнными волосами. В детстве этот запах и невероятно длинная иссиня-чёрная копна будили во мне мрачные фантазии, будто фрау Шерфельд явилась из фильма про вампиров. Запах подпалённых волос и по сей день вызывает у меня ассоциации с фрау Шерфельд. Красота подразумевает опасность.

Дорогие причёски позволяли себе не только женщины. Человек с необычным именем Магнус еженедельно посещал Карла, чтобы уложить волосы в стиле декадентских двадцатых годов. Он никогда не приходил в обычные часы работы: это было неловко, ведь «холодную волну» делали только в женском зале и приспособлениями для дамских причёсок, а ни один «нормальный» деревенский житель туда бы не пошёл. Женский зал был миром женщин, даже мальчиков стригли исключительно в мужском. Но когда женщины уходили, приходил Магнус. Карл завивал и обильно напомаживал его необычайно длинные волосы. Магнус прилагал большие усилия, чтобы выглядеть особенным и не стать одним из этих крестьян. По сути, он был просто павлином. Но дедушка, как правило, принимал своих клиентов такими, какими они были, и всегда обслуживал Магнуса отдельно и с особым почтением. Он не допускал, чтобы в парикмахерской о клиентах прозвучало хоть одно дурное слово (перед телевизором после работы – другое дело). Профессиональная этика, рыночный интерес и базовые принципы? В некотором смысле. Пожалуй, это сродни его лояльности СвДП – Свободной демократической партии. Он без сомнений отдавал свой голос либерал-демократам: на то он и предприниматель, чтобы голосовать за партию предпринимателей. А для владельца парикмахерской клиент всегда прав. В то же время базовый принцип незатейливого либерализма СвДП совпадал с личными убеждениями Карла: «Каждый волен быть счастливым на свой манер». Эту фразу, приписываемую Фридриху Великому, он охотно и регулярно цитировал. Отгородиться, а другим позволить быть другими – всё это хорошо вписывается в общую логику. Освобождающий образ мыслей – предоставить свободу другим, чтобы тебя самого оставили в покое.

Я разглядываю уличную витрину салона, держа в руках фотографию начала шестидесятых. Снимок можно датировать благодаря выставленным в витрине товарам для ухода за волосами. Центральное окно обрамлено двумя панелями, покрытыми эмалью, стилизованные женские головки, над ними игривая, пожалуй, даже слишком, беспокойная надпись «Велла», а внизу странный неуклюжий слоган: «Модные прически – “Колестон” – косметика для окрашивания – “Колестрол” – уход за волосами. Салон Крюгера». Слева от витрины и вывески стоял неприметный серый автомат по продаже презервативов фирмы «Фроммс»: «Скажет девушка “Пойдём” – не забудь с собою “Фромм”» – таким был слоган лидера рынка пятидесятых. Презервативы можно было купить и за прилавком, точнее сказать, из-под прилавка. «Что-нибудь ещё для джентльмена?» – заботливо осведомлялся Карл, рассчитываясь с мужской частью своей клиентуры. Об этом мне рассказывает мама. Я изумлён, потому что считал деда гораздо более чопорным.

«2 октября парикмахерская Карла Крюгера отметила свое 50-летие. После реконструкций и расширений последних лет салон состоит из большого женского зала, в котором работает владелица Тони Крюгер с четырьмя помощницами, и зала для мужчин. Помещения отвечают самым современным требованиям и, помимо прочего, оснащены современной системой вентиляции, благодаря чему производят впечатление почти городское», – пишет местная газета 4 октября 1956 года.

За день до этого в помещении местной закусочной проходил показ мод. Кто знает, возможно, Крюгеры приурочили его к своему юбилею. Карл делал причёски моделям, которые на самом деле моделями не были, в том числе моей шестилетней маме: она вышла на подиум девочкой-цветочницей. На одном из снимков, сияя от счастья, она улыбается своей маме, которая сидит прямо на подиуме. У маленькой мамы модная стрижка бубикопф, чёрные лаковые туфли, белое платье, в руках она держит корзинку, полную цветочных лепестков. На другом снимке она в той же одежде, но в компании пары молодожёнов. Рядом с ней идёт ещё одна цветочница, чуть постарше. Мама едва не кричит от радости, а её бабушка, вся в чёрном, с собранными в пучок седыми волосами, с удивлением смотрит на внучку. Лишь от немногих фотографий из архива деда исходит такая радость жизни. Они пропитаны оптимизмом пятидесятых.

Карл в тёмном костюме в тонкую светлую полоску сидит на стуле в левой части снимка. На лацкан он приколол круглую эмблему Имперского союза инвалидов и участников войны. Галстук завязан неровно. Он гордо смотрит в объектив, взгляд направлен немного вверх. За его спиной стоит жена, нарядная, в чёрном вечернем платье, а рядом, на полу и на маленьком табурете, лежат бесчисленные букеты цветов, из одного торчит картонный лавровый венок, обрамляющий юбилейную дату. Есть и ещё одна фотография с тем же сюжетом, но там всё наоборот: море цветов – слева, юбиляры – справа. Значит, один из снимков был отзеркален. Моя бабушка стоит позади мужа прямая как свечка, с серьёзным лицом, её гордость тоже вполне очевидна. В 1956 году кое-что уже было достигнуто, худшее осталось позади, дела в салоне шли хорошо, наступила новая эпоха, реальность Федеративной Республики. У власти находился второй кабинет Аденауэра, фаза консолидации, экономическое чудо. Два квадратных чёрно-белых снимка воплощают идею успешной модернизации. Они будто взяты из рекламного каталога парикмахерского бизнеса. Всё до мельчайших деталей соответствует дизайну поздних пятидесятых. Журналист был прав в своих оценках: салон и правда выглядел «почти городским». Сюда были вложены большие деньги, и, кажется, бизнес действительно процветал. В каталоге, изданном к выставке достижений и показу мод в 1950 году, упомянуты ещё три местных парикмахерских, но десять лет спустя у Тони и Карла уже не было серьёзных конкурентов. Клиенты приезжали к ним из соседних деревень, да что там – со всего района. Салон Крюгера приобрел известность благодаря высокому качеству и современной атмосфере, а Карл достиг своих профессиональных целей.

Ещё несколько альбомных страниц – и фотографии становятся цветными: семидесятые. Мама в голубом трикотажном пуловере с короткими рукавами подстригает огненно-рыжие волосы мальчишке лет четырёх. Должно быть, это я. А вот бабушка накручивает на влажные волосы клиентки бигуди для химической завивки, в зеркале видно деда и вспышку его «Инстаматика». На третьей фотографии мы – одна из сотрудниц, бабушка и я – сидим в зоне ожидания женского салона, все трое в хорошем настроении. Фотография, должно быть, сделана во время карнавала. Бабушка с окладистой бородой и в парике с лысиной держит в руке бокал шампанского. Я в образе индейца с повязкой на голове и настоящим фазаньим пером.

В доме бабушки и дедушки стояла коробка, полная париков и фальшивых бород, которые, вероятно, были сделаны для театральных представлений. Или это были пробные экземпляры, изготовленные стажёрами, которые обучались в салоне постижёрскому мастерству? Время от времени к нам приходил охотник и продавал подстреленного фазана, отсюда и перо. Помню, как за воскресным поглощением птицы нас регулярно предостерегали от проглатывания дроби, которая порой всё ещё застревала в мясе.

В 1968-м и 1969-м на свет появились первые внуки, в 1972-м и 1978-м ещё двое. Успешные предприниматели стали бабушкой и дедушкой. Порой из-за болезни дочери и в силу того, что младшие внуки жили в том же доме, им приходилось брать на себя заботу о них. Постепенно новая роль стала не менее важной, чем собственное дело.

Главе гильдии парикмахеров Пайне

Георгу Роде

Кантштрассе, 29

315 Пайне

Уведомляю Вас, что с 27 марта 1982 года я прекращаю парикмахерскую деятельность, а с 31 марта 1982 года хотел бы выйти из состава гильдии парикмахеров Пайне и окрестностей.

Прошу принять к сведению.

В общем-то, это был конец традиционного семейного предприятия. Никто из членов семьи не возглавил салон, а арендаторам не удалось удержать прежний уровень. Оглядываясь назад, я удивляюсь, что ни я, ни мой брат даже не думали о том, чтобы стать парикмахерами. Мы оба охотно учились, а ремесло нас не интересовало. Преемницей видели мою мать, но в силу уже упомянутых проблем со здоровьем до этого так и не дошло. Вероятно, Карлу было тяжело принять тот факт, что план так и не сработал.

В папке с письмом в гильдию парикмахеров сохранилась записка, в которой Карл перечислил все организации, которые намеревался покинуть в связи с закрытием дела. Помимо фонда страхования от огня, гильдии парикмахеров, районного объединения ремесленников, общины, профессионального союза, электроэнергетической компании «Хастра» и ремесленной палаты, упомянуты самые разные объединения и союзы – общество поддержки народных праздников, союз птицеводов, пожарная охрана, спортивный клуб и хоровые общества «Гармония» и «Радость пения». Крюгеры были деловыми людьми и состояли в обоих хоровых обществах – Тони в одном, а Карл в другом. И не потому, что любили петь. Нет, всё это было средством достижения цели – лояльности клиентов. Рядом с названием каждой организации Карл сделал пометку, когда именно он послал заявление о выходе. Всё было готово к официальному закрытию в марте 1982 года. Ни одного лишнего дня членства или, что ещё хуже, оплаты взносов.

Салон Карла Крюгера