23 сентября, 1941

Увы, наши опасения перед праздниками оправдались. Только вчера, накануне Рош Ха-Шана, немцы вызвали представителей общины во главе с инженером Черняковым и потребовали немедленно доставить в трудовые лагеря пять тысяч человек. Община отказалась подчиниться этому приказу. Тогда немцы ворвались в гетто и устроили настоящий погром. Охота продолжалась весь вчерашний день и сегодня утром, и стрельба была слышна со всех сторон.

Когда началась охота, я была на улице. Мне удалось броситься в дверной проем, забитый людьми, и я прождала там два часа. В четверть девятого, учитывая, что от улицы Лешно до Сенной идти полчаса, я решила пойти домой, чтобы прибыть до девяти, до комендантского часа, после которого запрещается находиться на улицах.

На углу улиц Лешно и Желязная, перед бюро по трудоустройству, стояла огромная масса людей, которые выстроились в шеренги. Большинство из них были молодыми людьми от восемнадцати до двадцати пяти лет. Еврейской полиции приказали следить за тем, чтобы никто не сбежал. Юноши стояли с опущенными головами, как будто их сейчас убьют. И на самом деле перспективы у них не намного лучше смерти. Тысячи мужчин, которых до этого отправляли в трудовые лагеря, бесследно исчезли.

Среди этих несчастных я увидела много знакомых лиц и порадовалась, что в этот вечер Ромек не провожал меня домой. Внезапно дверь канцелярского магазина, возле которого я стояла, словно окаменев, глядя на группу осужденных, открылась, и я почувствовала чью-то руку на своем плече. Это был полицейский-еврей, который быстро затащил меня внутрь.

Через мгновение на том самом месте, где я стояла, упал человек, сраженный пулей. Крики пронеслись по толпе, как электрический ток, и донеслись до закрытой двери канцелярского магазина. Упавший некоторое время стонал, но вскоре его увезли на ручной тележке. Дворник тут же принялся оттирать с тротуара еще теплую кровь.

Не переставая дрожать, я взглянула на часы. Приближался комендантский час – час верной смерти на улицах гетто. Инстинктивно я рванулась к выходу. Но полицейский меня не отпускал. Когда я сказала ему, что я живу далеко и что мне все равно, расстреляют меня сейчас или потом, он пообещал проводить меня домой.

Я вышла из магазина с несколькими другими людьми, которые хотели вернуться домой. Было пять минут девятого. Полицейский подвел меня к нашему подъезду, и, когда я вошла в квартиру, уже тридцать минут как шел комендантский час. Родители чуть не сочли меня мертвой и засыпали меня градом вопросов. Но я была не в состоянии отвечать на них и тотчас же упала на свою кровать. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я все еще нахожусь в состоянии потрясения от пережитого и вижу перед собой тысячи молодых евреев, стоящих, как овцы перед бойней. Сколько сыновей, братьев и мужей оторваны от своих любимых, которых они могут никогда больше не увидеть, с которыми им даже не дадут проститься.

Через несколько месяцев матери, жены и сестры этих мужчин получат официальные открытки, сообщающие им, что такой-то номер умер. Удивительно, что у нас есть силы пережить это. Немцы удивляются, что евреи в гетто не совершают массовых самоубийств, как это было в Австрии после аншлюса. Мы тоже удивляемся, что можем выносить все эти муки. Это чудо гетто.

25 сентября, 1941

У Ромека легкая форма сыпного тифа. Пятна у него бледные, температура не очень высокая. Состояние Рутки намного опаснее: она болеет в самой тяжелой форме. Несколько дней назад у нее началось осложнение на мозг. Она совершенно сошла с ума и отказывается подпускать к себе врачей; в любом случае у нее мало надежды на выздоровление. Моя сестра Анна в отчаянии: она плачет день и ночь и постоянно молится о несчастной Рутке, своей самой близкой подруге.

Мать Эдзи Пясковской чувствует себя намного лучше. Несколько дней назад из Львова приехали ее сестра и шурин, Роман Кантор, известный фехтовальщик. Во время российской оккупации он был инструктором по фехтованию в этом городе и добился больших успехов. Когда немцы вошли во Львов, ему пришлось бежать.

Сейчас прибывает много беженцев из районов, ранее оккупированных Советским Союзом. Везде, куда пришли немцы, они массово вырезали еврейское население. В Белостоке они согнали более тысячи евреев в большую синагогу, а затем подожгли ее со всех сторон[49]. Во многих небольших городах раввинов и руководителей общин вывезли на кладбище и расстреляли.

Эти беженцы рассказали нам одну очень любопытную историю. Незадолго до вторжения нацистов в Россию внезапно поползли слухи о том, что евреи в Варшавском гетто живут как в настоящем раю. Кто распространял эти слухи, неизвестно. Во всяком случае, в результате этого многие евреи не бежали вместе с советскими войсками, а отправились в Варшаву. Теперь они понимают, что слухи были делом рук нацистских агентов, которые таким образом заманили их в смертельную ловушку.

Охота на людей все еще продолжается. Часто слышны выстрелы, и опасно выходить на улицу. Единственный из моих знакомых, кто до сих пор навещает меня, несмотря на весь этот ужас, это Тадек Зайер. Я подозреваю, что его отец раздобыл для него какой-то документ, освобождающий его от отправки в трудовой лагерь.

Сегодня Тадек появился у нас, сияя от радости: у него появилась новая сестричка. Он пришел ко мне прямо из больницы, где видел новорожденного ребенка второй жены своего отца. Она не обращается с Тадеком как с пасынком, наоборот, они очень любят друг друга. Она ненамного старше его: ему только что исполнилось двадцать лет, а ей меньше тридцати.

Он с энтузиазмом говорил мне, какая красивая его новая сестра. Отец решил назвать ее Иланой. Тадек также рассказал мне о том, что матери принесли в больницу огромное количество цветов, и о том, что после ее возвращения домой они планируют провести тщательно подготовленный прием.

Он все говорил и говорил о заботе, которой окружена молодая мать в великолепной частной больнице, о двух медсестрах, ухаживающих за ней, и т. д., и т. п. А у меня перед глазами появились бездомные голые голодные дети, лежащие на пыльных улицах, дети со вздутыми животами и искривленными костлявыми ножками, и вдруг, точно очнувшись от дурного сна, я закричала: «Хватит! Замолчи!» Но я почти сразу же поняла: Тадек не виноват, что его отец разбогател на сомнительных сделках. Я пыталась побороть свое отвращение к молодому человеку, но не смогла и попросила его оставить меня под тем предлогом, что у меня болит голова. Он ушел очень грустный, с опущенной головой.

На данный момент наши театральные коллективы приостановили выступления. Наиболее активные члены групп больны или куда-то исчезли. Гарри прикован к своей кровати; его состояние становится все хуже и хуже. Болек перешел на арийскую сторону, и мы пока не знаем, что происходит с ним и с Митеком Фейном. Стефан работает в недавно открывшемся отделении еврейской почты.

Эдек Волкович выздоровел и снова служит в полиции. Он ни на минуту не снимает фуражку – и не из гордости, а из-за своей лысой, исхудавшей головы. Все, кто выздоравливает от сыпного тифа, бреют голову, чтобы не выпадали волосы. На улицах гетто можно увидеть множество женщин с бритыми головами, закутанными в платки в виде тюрбанов. Те, кто может себе это позволить, пользуются париками, но они дорогие и их трудно достать.

Эпидемия наносит ужасный урон. В последнее время смертность достигла 500 человек в день. Жилище каждого заболевшего сыпным тифом дезинфицируют. Квартиры или комнаты тех, кто от него умирает, практически залиты дезинфицирующими средствами. Отдел здравоохранения общины делает все возможное для борьбы с эпидемией, но нехватка лекарств и больничных мест остается главной причиной огромной смертности, а нацисты все больше затрудняют организацию медицинской помощи. Многие считают, что нацисты преднамеренно заразили гетто бациллами сыпного тифа, чтобы отработать методы бактериологической войны, которые они намерены применить против Англии и России. Говорят, что у сообщества есть неопровержимые доказательства этой теории от всемирно известных бактериологов, еврейских профессоров из Франции, Бельгии и Голландии, депортированных сюда нацистами. Таким образом, речь уже не идет о неадекватных санитарных мерах или переполненности гетто. Завтра нацисты могут распространить бациллы в чистейшей части гетто, где существуют образцовые санитарные условия[50].

Однако бациллы не признают ни расовых законов, ни границ гетто. Зафиксировано несколько смертельных случаев сыпного тифа на арийской стороне, заразились также и некоторые нацистские охранники. Но даже этот факт используется нацистами для антиеврейской пропаганды: теперь говорят, что евреи распространяют заразные болезни.

28 сентября, 1941

Сегодня я дежурила на выставке работ нашей школы. Самыми популярными являются натюрморты. Зрители любуются реалистично нарисованными яблоками, морковью и другими продуктами. Наши рисунки нищих менее удачны. Они ни для кого не являются открытием. Выставка пользуется огромной популярностью: ее посетили многие сотни людей.

В первом и втором залах выставлены графические проекты. Сначала идут композиции на разные темы, вырезанные из черной бумаги на белом фоне или в двух и более цветах. Представлены дизайны для пудрениц, обложек книг, газетных иллюстраций, фирменных бланков и товарных знаков. Затем идет отдел букв. Различные алфавиты показаны стилизованными буквами всех периодов – и так до современных печатных букв. Особенно великолепны готические и еврейские буквы. Они выполнены черной тушью на пергаменте с иллюминированными инициалами.

За выставкой букв и шрифтов следуют плакаты для коммерческих предприятий с индустриальной и фольклорной тематикой для театров, фабрик, кафе и магазинов. Все они выполнены с большой точностью, но при этом полны жизни, а расположение цветов отличается художественностью. Глядя на эти проекты, мне часто трудно поверить, что они дело наших рук в этих ужасных условиях.

Затем идет раздел пейзажей и портретов. Все обращают внимание на картины Здислава Шенберга, отличающиеся оригинальной композицией и блестящей перспективой. Не менее удачны и портреты. Мне сделали комплимент за портрет Инки Гарфинкель.

Многие хвалят графику одаренного молодого художника Манфреда Рубина. Педагоги пророчат ему большое будущее. У него много идей, и он особенно талантлив в иллюстрации. Он получил несколько крупных заказов от различных фирм гетто.

Отдельный уголок отведен текстильным рисункам. Благодаря тщательному исполнению и натуральности цвета эти проекты выглядят как настоящие образцы материалов. На фоне этих образцов представлены модные рисунки. Эффект весьма интересен. В этом разделе выделяются работы Инки Гарфинкель. Она смело и легко нарисовала великолепные модели платьев, а также интересные аксессуары. Я уверена, что если она переживет войну, то станет одним из лучших модельеров в мире.

Много посетителей и в зале, посвященном экспонатам архитектурных проектов. Эти проекты несколько сложны для обычного зрителя. Здесь есть планы современных жилых кварталов и чертежи послевоенных односемейных домов, окруженных садами, и в этих домах много окон. Они выглядят почти как те стеклянные дома, о которых мечтал великий польский писатель Стефан Жеромский[51]. Посетители выставки с гордостью смотрят на эти жилищные проекты для еврейского населения свободной Польши будущего, когда упразднят скученность домов на улицах Крохмальна и Смоча, где расположены самые темные подвалы гетто. Но когда это произойдет и кто из нас доживет до этого?

В разделе конструирования машин представлены таблицы с чертежами различных механизмов, но разобраться в них могут только специалисты.

Похоже, что люди уходят с выставки полные впечатлений и даже на улице продолжают еще долго обсуждать различные картины и проекты. Все просто отказываются верить, что подобные произведения могли быть созданы в стенах гетто, тем более в нынешних условиях постоянной охоты на людей, голода, эпидемии и террора. И тем не менее это факт! Наша молодежь предъявила ощутимые доказательства своей духовной силы, силы сопротивления, мужества и веры в новый, более справедливый мир.

Многие посетители уходили с сияющими от гордости лицами. Другие выглядели серьезными и сосредоточенными. Я также видела несколько человек со слезами на глазах, одним из которых был седовласый профессор Майер Балабан. Он казался глубоко взволнованным, стоя перед оригинальным стилизованным еврейским плакатом и читая про себя вполголоса прекрасный текст Авдия[52]. У меня сложилось впечатление, что он читал этот текст снова и снова, как будто пытаясь запомнить своевременные слова пророка:

Сегодня во время дежурства я заметила, что несколько десятков человек останавливались, чтобы посмотреть на один и тот же плакат. Еврейская буква, выделенная в цитируемом тексте, нарисована таким образом, что напоминает руки, протянутые в молитве. Посетители, должно быть, знали иврит, и я видела на их лицах чувство удовлетворения, смешанное со страхом перед дерзостью молодого художника[53].

1 октября, 1941

Нацисты строго следуют еврейскому календарю. Вчера перед заходом солнца, во время молитвы Кол Нидре, открывающей службу Дня Искупления, вывесили большие белые плакаты с печальным объявлением о том, что до 5 октября жители правой стороны Сенной, участков улиц Геся и Мурановская и ряда домов у границ гетто должны покинуть свои квартиры.

Таким образом, выкуп, который заплатили жители этих улиц, оказался напрасным: то, чего все боялись, действительно случилось. Сначала началась паника, но, как только наступила ночь, подвал нашего дома наполнился молящимися и послышались звуки сдерживаемых причитаний. Поглощенные молитвами, они на время забыли, что их окружало. Снаружи перед дверью выставили охрану, чтобы предупредить их, если на улице появится какая-нибудь немецкая тварь.

Как бы для того, чтобы подчеркнуть грустное настроение нашего народа, весь день без перерыва лил дождь. Отец весь день просидел в подвале и молился Богу, а мама искала новую квартиру. Она пока ничего не нашла, но принесла домой новую печальную весть. Похоже, нацисты собираются ликвидировать так называемое Маленькое гетто и добавить к Большому гетто только улицу Хлодная и дальний конец Желязной.

Стена Варшавского гетто

Этот слух подтверждается тем, что христианские жильцы этих двух улиц получили приказ о выселении до 15 октября. Жителям улицы Сенной должны быть предоставлены квартиры на Хлодной. Но это будет позже, а пока надо найти крышу над головой. Завтра утром мы все, и я в том числе, отправимся искать квартиру.

3 октября, 1941

Из нашего дома выехало большое количество жильцов, но мы до сих пор не можем найти квартиру. Сегодня вместе с моей тетей Люсией я весь день ездила на рикше, но ничего не нашла. Полученные мною адреса, как оказалось, находятся в самых отдаленных уголках гетто. Сначала мы «заехали» на улицу Ставки[54], где нам сказали, что свободны три комнаты, но это были три грязные дыры в стене, а на кухне не имелось водопровода. Местность вокруг совершенно безлюдна, кругом руины и груды пепла. Ближайшие средства связи, то есть ближайший «Кон-Геллерс», находятся в нескольких кварталах отсюда. И за эту квартиру просят двести злотых в месяц. Потом мы вышли на улицу Налевки и увидели комнату с кухней на пятом этаже, тоже полуразрушенную. На улице Смоча нам показали комнату, где еще лежало тело человека, умершего накануне вечером от тифа. Хозяйка сказала нам, что комната освободится, как только уберут труп.

Мы быстро убежали оттуда и прекратили дальнейшие поиски. В данный момент, когда я пишу эти строки, родители ищут жилье. Я попросила всех своих друзей, парней и девушек, помочь нам. Хорошо, что им хотя бы не приходится искать квартиры.

6 октября, 1941

Вчера мы пребывали в состоянии полного отчаяния. Телега с нашей мебелью была готова, и мы планировали временно поселиться в комнате моей одноклассницы Зоси Захейм на улице Панской, 24. Внезапно прибежала моя подруга Оля Шмушкевич и сообщила, что нашла для нас две комнаты в большой уютной квартире на улице Лешно, где есть даже пианино.

Изможденная лошадь с тяжело нагруженной телегой свернула на улицу Хлодная. Нам всем пришлось подталкивать ее. Мы видели еще несколько групп людей, помогавших полуживым кобылам.

Отец пока остается на Сенной, так как немцы приказали всем дворникам-евреям не покидать свои посты, пока их не заменят дворниками-неевреями. Таким образом, отец сейчас живет один в пустом доме. Сегодня я принесла ему немного еды и побыла с ним некоторое время. Улица Сенная имеет пугающий вид. Весь район, в котором всего несколько дней назад кипела жизнь, теперь опустел. Посередине улицы установлен забор из колючей проволоки. Время от времени появляется вооруженный нацистский охранник, польский или еврейский полицейский. Окна везде закрыты, а проемы заклеены бумагой. Еврейские санитарные отряды полностью продезинфицировали все дома перед передачей их в пользование арийскому польскому населению.

На некоторых балконах до сих пор стоят ящики с полуувядшими растениями. На балконе Лутки Ледер осталось несколько помидоров. Маленькие красные шарики качаются на ветру. Видимо, перед отъездом Лутка забыла сорвать драгоценные плоды, за которыми ухаживала все лето. Она была очень огорчена вынужденным отъездом, потому что ей пришлось разлучиться со своим соседом Казиком Брилиантом, который теперь переехал в квартал, расположенный очень далеко от ее дома, и, таким образом, все надежды, которые она строила в отношении него, рухнули.

Я долго бродила по лестнице нашего дома, а в ушах моих все еще звучали разговоры и смех, которые мне слышались из отворенных дверей, и звуки роялей и граммофонов. С домом на Сенной связано столько приятных воспоминаний. Наш комитет по делам молодежи отлично поработал там, и наш домовой комитет тоже был образцом для всех других домовых комитетов. Жильцы хорошо ладили. Оттуда мы также видели другую сторону, и таким образом у нас сохранялась иллюзия, будто мы находимся у самых ворот свободы.

10 октября, 1941

Сегодня выпал первый снег. Как ни странно, каждый год с начала войны первый снег выпадает в день моего рождения. Из соседней комнаты доносится запах свежеиспеченного печенья. Мисс Сала суетится на кухне: она готовит еду для гостей, которых я пригласила. Ее маленькие руки двигаются быстро. Я вижу, как она аккуратно кладет крошечные кусочки теста на сковороду. Боже мой, какая она худая! Она сильно похудела с тех пор, как я видела ее в последний раз.

Мисс Сала была моей гувернанткой в течение нескольких лет. Ее привели ко мне, когда мне было девять лет, после того как несколько нянь уволились с этой должности, потому что не могли выносить моих капризов. Мама часто говорит мне, что я была невыносимым ребенком. Я не позволяла никому приближаться ко мне, и я был дикой, неукротимой, неуправляемой. Однако крошечная мисс Сала снискала расположение в моих глазах не потому, что я уважала ее, а потому, что мне было ее жалко. Первые несколько дней я заставляла ее страдать, но потом вдруг все изменилось. Мисс Сала была счастлива с нами и полюбила нас с сестрой, как своих собственных детей. Она жила с нами до начала войны и стала мне почти второй мамой. Когда мы бежали из Лодзи, моя мать оставила ей много ценных вещей, чтобы можно было продать их и жить на эти деньги. Через некоторое время она тоже сбежала в Варшаву вместе с семьей и нашла нас здесь. Ее отец и брат – скрипачи. Раньше они выступали в одном хорошем кафе-оркестре; теперь они играют на улицах и дают уроки музыки. Одна из ее четырех сестер работает учителем математики в нелегальной частной школе. Ее младшая сестра умерла от тифа два месяца назад, а ее мать сейчас лежит в постели. Мисс Сала выживает из последних сил. Она часто навещает нас, старается быть нам полезной и, уходя, берет с собой еду.

Я часто вижу, как она съедает несколько тарелок супа и так жадно доедает наши остатки, как будто весь голод гетто сосредоточен в ней. Я не могу понять, куда девается вся эта еда в ее крошечном худеньком теле. Поев, она робко отрезает несколько ломтиков хлеба и заворачивает их в бумажку, говоря, что съела достаточно и доест свой хлеб позже. Но я знаю, что она берет его для больной голодающей матери.

Сейчас она на кухне, где готовит печенье для моих сытых друзей, в то время как ее семья терпит ужасные страдания от голода.

Действительно, легкомысленно праздновать дни рождения, когда вокруг нас столько несчастий и страданий. Дядя Перси тяжело болен тифом. Его состояние почти безнадежно, и мама проводит с ним целые дни. Несколько бывших жителей улицы Сенная, переехав в новое жилье, умерли от тифа; только в нашем доме умерло шесть человек, в том числе инженер Сапочинский и жена адвоката Зальшупина. Тиф распространяется с пугающей скоростью. Вчера обнаружила у себя вошь. Если она зараженная, то первые симптомы болезни появятся у меня через две недели.

Именно при таких обстоятельствах я жду друзей, которых пригласила на свой день рождения, о котором они напоминали мне последние несколько недель, так что у меня не хватило смелости отказать им в этом удовольствии.

Мои друзья только что ушли. Мы провели вместе несколько приятных часов, будто оказавшись в совершенно другом мире. Моими гостями были Бронка Кляйнер, Ирка Белокорская, Оля Шмушкевич, Эдзя, Вера Нойман, Лутка Ледер, Ромек, Тадек, Долек, Эдек, и даже Гарри встал с постели, чтобы быть на вечеринке. Мы много говорили и обсуждали наши планы на послевоенное время. Мне пришлось прочитать кое-какие отрывки из моего дневника, которые все хвалили, а несколько моих друзей принесли мне красиво переплетенные блокноты, чтобы я могла и дальше вести дневник.

Мы пили вишневую наливку, которую мама приготовила в первый год войны. Мы произнесли несколько тостов и даже спели традиционную песню ко дню рождения «Сто лет»[55]. В конце Ромек играл на пианино, а мы танцевали. За несколько минут до девяти все гости разошлись по домам.

Тадек и Ромек, живущие неподалеку, ушли последними. Я немного проводила их. Когда мы вышли из теплой комнаты в метель, ледяной ветер резал нам лица, и холод пробирал до мозга костей, хотя на мне была шуба. Свет исходил лишь от снега да от ночных вывесок магазинов. Вместо прежних неоновых огней витрины теперь снабжены черными бумажными шторами, не пропускающие ни малейшего лучика. Но, несмотря на темноту, можно прочитать надписи, наклеенные белыми бумажными полосками на черные плафоны, и они помогают нам отличить продовольственные магазины от канцелярских.

Вдоль стен сидели, сгорбившись, какие-то человеческие фигуры, похожие на выброшенные тюки тряпья. В один момент я споткнулась о человеческое тело; в темноте я не заметила, что наступила на труп. Это был полуобнаженный труп, покрытый лишь несколькими развевающимися газетами, которые ветер тщетно пытался вырвать из-под камней, положенных на них, чтобы прижать бумажные листы. Длинные молочно-белые ноги были твердыми и прямыми.

Вернувшись из этого ужасного путешествия, я обнаружила, что моя мать уже пришла от дяди Перси. Сегодня доктор сделал ему последние решающие инъекции: если они не помогут, то с ним все кончено. Рутка чувствует себя намного лучше, но по-прежнему никого к себе не подпускает, кроме моей сестры Анны, которая ни на минуту не отходит от ее постели.

29 октября, 1941

Сегодня мы с Ромеком пошли на премьеру спектакля в театре «Фемина». Это была музыкальная комедия о современной жизни в гетто под названием «Любовь ищет квартиру». История о молодой паре, которая ищет место для жизни. После долгих поисков и долгих странствий на «Кон-Геллерсе» им удается найти крошечную комнату в доме хитрой хозяйки, которая разделила большую комнату на две части, чтобы иметь возможность сдавать ее двум парам. Женщине удается найти вторую пару для другой половины комнаты, и тут начинается самое интересное. Случается так, что ни одна из двух пар не подходит друг к другу; в результате развиваются две незаконные любовные связи, сначала тайно, но из-за тесноты условий жизни вовлеченных в это людей вскоре все становится известно. Мужья меняются комнатами, и какое-то время все счастливы, но потом мужья начинают ссориться со своими бывшими женами.

Ночью, когда двое мужчин, измученные поисками работы, приходят домой, они обнаруживают, что их жены флиртуют с председателем домового комитета, а тот поет забавную песенку о различных налогах, которые он должен собирать для общества.

Конец обоих романов печальный: всех четверых молодых людей выселяют из квартиры за неуплату. Спектакль завершается массовой сценой в трамвае, где пассажиры шутливо рассказывают о жизни в гетто, особенно о различных комитетах и комиссиях, число которых постоянно растет.

Публика посмеялась от души, проведя несколько приятных часов в уютном театре и напрочь забыв об опасностях, подстерегающих снаружи. Автор пьесы – Жюрандо[56], а главные роли исполняют Стефания Гроденская, Александр Минович, Ригельски и Ноэми Вентланд. Либерман нарисовал декорации.

В театре я встретила многих знакомых, в том числе Олю Шмушкевич, мою одноклассницу, с которой мы не виделись год. Она пришла с полицейским Максом Бекерманом. Его отец, умерший два месяца назад от тифа, занимал высокий пост в еврейской полиции гетто. Во время Первой мировой войны он был одним из основателей Польского легиона и близким другом маршала Юзефа Пилсудского[57]. Похороны полицмейстера Бекермана прошли с большой торжественностью. Все официальные лица общины, вся еврейская полиция и тысячи гражданских лиц сопровождали его к месту последнего упокоения.

Я также встретила Эдзю с ее другом Зелигом Зильберманом, который являлся одним из самых успешных контрабандистов улицы Сенная до того, как ее отделили от гетто. Он разбогател на этом бизнесе и теперь хочет жениться на Эдзе, но ее родители против брака, потому что она намного моложе его. Эдзе всего семнадцать, а Зелигу уже тридцать лет. Однако эта разница в возрасте не мешает им любить друг друга.

Таких пар в гетто много – совсем молодые девушки и мужчины постарше. Редко встретишь женщину или мужчину в одиночестве. Мужчины и женщины тянутся друг к другу еще сильнее, чем в обычное время, будто жаждут защиты и нежности. Наличие близкого друга помогает преодолеть уныние. Никому не хочется быть одному. Но нравственность в гетто так же сильна, как и в довоенные времена.

Количество браков в последнее время уменьшилось по сравнению с первыми месяцами войны. Главной причиной этого является нехватка квартир – серьезная проблема в гетто. Для решения этой ситуации создано специальное подразделение общины, но оно почти ничего не может сделать. Его задача – находить подходящих субарендаторов для владельцев свободных комнат и следить за тем, чтобы молодые пары имели хоть какое-то уединение. Но сегодня нервы у всех на пределе, и субарендаторы совершенно не ладят со своими арендодателями. Очень часто они не в состоянии платить за квартиру, и владельцам не на что жить. Кроме того, община собирает различные налоги. Мало кто сегодня зарабатывает себе на жизнь, выполняя обычную работу. Настоящие деньги можно заработать только на нечестных сделках, но в них участвуют немногие: большинство евреев предпочитают голодать, но не становиться орудием в руках нацистов.

Однако иногда люди вынуждены идти на это. Если человека ловят на незначительном нарушении закона, например на ношении нарукавной повязки способом, немного отличающимся от предписанного, его арестовывают и пытают. Такой человек часто стремится покончить жизнь самоубийством, но у него нет простого способа сделать это. Среди этих замученных людей, сломленных духом и телом, немцы находят своих жертв и ставят их перед выбором: жизнь или смерть. Такие люди теряют всякую силу сопротивления, они соглашаются на все и, таким образом, автоматически становятся инструментами гестапо. Их основная функция – информирование. Нацисты хотят знать, у кого есть драгоценности или иностранная валюта. Информатору никогда не выскользнуть из лап нацистов; он должен что-то «совершить», чтобы заплатить за благосклонное разрешение жить и получать пищу. А нацисты угрожают ему возобновлением пыток.

В гетто живут несколько таких агентов гестапо, но они не очень опасны, потому что они более или менее известны, и, когда могут, даже предостерегают предполагаемых жертв гестапо от планируемых обысков. Однако есть несколько персонажей преступного мира, которые действительно опасны, потому что они так же серьезно относятся к своей работе на гестапо, как раньше относились к совершению преступлений[58].

Даже эти печальные условия вызывают у нас различные сплетни и шутки и служат материалом для песен и сценок, которые поют и разыгрывают в кафе и театрах. Каждый день в «Арт-кафе» на улице Лешно можно услышать песни и сатиры о полиции, скорой помощи, рикшах и даже о гестапо, но в завуалированной форме. Даже сама эпидемия сыпного тифа является предметом шуток. Пусть это смех сквозь слезы, но это смех. Это наше единственное оружие в гетто: наши люди смеются над смертью и над нацистскими указами. Юмор – единственное, чего не могут понять нацисты.

Такие программы имеют огромный успех. Раньше меня возмущали шутки, предметом которых были самые трагические события жизни гетто, но постепенно я поняла, что другого лекарства от наших бед нет. Марионетки представляли наших общественных деятелей и президентов различных социальных учреждений. Один из самых обильных источников нового юмора – это разговоры, услышанные в троллейбусах «Кон-Геллер».

Что же касается владельцев этих троллейбусов, то сейчас все говорят о ребенке, которого мадам Кон родила неделю назад. Мистер Кон информировал население об этом событии с помощью гигантских плакатов, которые вывесили не только в троллейбусах, но и на стенах главных улиц. Плакаты возвещали, что обряд обрезания пройдет в большом зале, что будет дан торжественный прием и обед для важных гостей и что этот случай будет использован для сбора денег на помощь.

Я с отвращением ознакомилась с афишей и видела, как многие люди плевались, дочитывая это бестактное заявление о якобы благотворительной цели щедрой вечеринки, организованной в тот момент, когда люди умирали от голода.

О роскошной жизни господ Кона и Геллера ходят фантастические истории. Каждый день они дают приемы, в то время как перед их дверью люди умирают от голода. У этих двух джентльменов помимо троллейбусов есть и другие источники дохода. Они играют важную роль в так называемой «Трансферштелле» (Transferstelle)[59]. Это поддерживаемое немцами учреждение занимается обменом различного рода товарами между гетто и арийской частью Варшавы. Все, что попадает в гетто на законных основаниях, контролируется этой конторой, которая берет солидные комиссионные с каждой сделки. Кон и Геллер имеют большое влияние в «Трансферштелле», и их часто подкупают бизнесмены по обе стороны стены. Таким образом, они действуют как посредники между немцами и владельцами различных грузов продовольственных и промышленных товаров, которые переправляются из гетто в арийскую часть Варшавы и наоборот. Всем голодающим в гетто приходится платить более высокую цену за хлеб и картофель, чтобы наполнить карманы мистера Кона и мистера Геллера.

15 ноября, 1941

В нашей школе открылись два новых класса для младших школьников. Нынешнее помещение намного меньше нашего старого на улице Сенная. Мы порой не слышим учителей из-за шума в соседних комнатах, отделенных от нашей тончайшей перегородкой. Из прежних ста учеников в нашем класса осталось всего около двадцати пяти. Многие не в состоянии платить за обучение, большое количество умерло от тифа.

Здесь у нас нет центрального отопления, как это было на Сенной. У нас мерзнут руки, и невозможно держать карандаш. Мы сидим в пальто и шерстяных перчатках. Маленькой железной печки посреди класса недостаточно для обогрева. Огромные венецианские окна с обеих сторон покрыты льдом. Печь топится дровами скамеек, стоявших когда-то в коридорах.

В последнее время в различных школах образовалось множество «учебных кружков» для изучения официально запрещенных предметов. Эти кружки образовались спонтанно по причине нашей глубокой в них потребности.

На собраниях таких кружков в основном говорят по-польски, но во многих случаях принципиально используют идиш или иврит. Интерес к ивриту чрезвычайно возрос, потому что молодежь возлагает большие надежды на Палестину. В некоторых кругах используется английский или французский язык, чаще первый. Многие мои друзья посещают специальные курсы английского языка. Английскую литературу читают повсюду.

Конспиративный характер кружков сближает их с подпольным политическим движением. Часто наши собрания проходят в тех же помещениях и подвалах, где собираются ячейки политических партий.

Количество подпольных листовок растет с каждым днем. Никто конкретно их не распространяет: они просто переходят из рук в руки, а кто получил их первым, остается загадкой.