29 июля, 1941

Бушует эпидемия сыпного тифа. Вчера число умерших от этого заболевания перевалило за двести. Врачи просто разводят руками в отчаянии. Нет лекарств, и все больницы переполнены. В палатах и коридорах постоянно добавляют новые койки, но это не решает проблему, и количество пострадавших ежедневно растет.

Больница на углу улиц Лешно и Рымарская вывесила в окне табличку «Мест нет». Детская больница Берсона на Сенной битком набита детьми разного возраста, все они больны тифом. Больница на углу улиц Лешно и Желязная закрыла свои двери: нет места даже для еще одного пациента.

Несколько дней назад я увидела на улице Лешно отца, несущего на руках довольно большого мальчика. И отец, и сын были одеты в лохмотья. Лицо молодого пациента горело огнем, и он бредил. Подойдя к углу улиц Лешно и Желязная, мужчина нерешительно остановился перед больничными воротами. Некоторое время он стоял там, видимо, соображая, что делать. Наконец несчастный положил больного сына на ступеньки, ведущие в больницу и отошел на несколько шагов. Измученный мальчик метался в конвульсиях и тяжело стонал. Вдруг вышла медсестра в белом фартуке и стала ругать убитого горем отца, который стоял, опустив голову, и горько плакал. Через некоторое время я заметил, что больной мальчик перестал ворочаться и как будто заснул. Глаза его закрылись, а на лице отражалось безмятежное удовлетворение.

Через несколько мгновений плачущий отец бросил взгляд на сына. Он склонился над своим ребенком и, сокрушенно всхлипывая, долго смотрел на его лицо, как бы пытаясь отыскать в нем след жизни. Но все было кончено. Вскоре появилась маленькая черная тележка, бесплатная услуга обществу, и еще теплое тело мальчика положили к нескольким другим, подобранным на соседних улицах. Некоторое время отец смотрел на удалявшуюся телегу. Затем он исчез.

Люди стали постоянно приносить больных людей к больницам. Матери, не выдерживающие вида своих детей, страдающих без медицинской помощи, надеются, что этим методом им удастся доставить больного в госпиталь. Эпидемия приняла особенно острую форму в районах улиц Геся, Налевки, Новолипки и Новолипье. В Маленьком гетто ситуация несколько лучше, потому что его населяют относительно обеспеченные люди, которые могут себе позволить частную медицинскую помощь.

Недавно из Львова, который месяц назад перешел к немцам, привезли противотифозную сыворотку. Советы, эвакуируя Львов, оставили большой запас противотифозной сыворотки в ампулах. Сейчас это драгоценное лекарство контрабандой провозят в Варшаву. Но купить его могут позволить себе только состоятельные люди: цена достигает нескольких тысяч злотых за ампулу.

Некоторые обитатели гетто получают по почте из Швейцарии посылки с различными лекарствами, особенно с противотифозной сывороткой. Швейцарская сыворотка превосходит российскую. В гетто ведется оживленная торговля лекарствами. Генек Гринберг, один из моих знакомых, занимающийся этим бизнесом, рассказал мне некоторые подробности о нем. Генек – высокий блондин настоящего нордического типа, в котором нет ни одной еврейской черты. По подземному каналу он часто переходит на другую сторону, где легко сходит за поляка с помощью поддельного удостоверения личности. Каким-то образом ему удается получать разрешение на поездку во Львов, где он покупает определенное количество ампул противотифозной сыворотки, на которые он получил заранее оплаченные заказы от зажиточных евреев в гетто. Эти поездки, несмотря на арийскую внешность Генека и поддельные документы, даются ему непросто. В поездах постоянно проводятся обыски, и немцы не только конфискуют контрабандные товары, но и налагают серьезные наказания, которые будут особенно суровыми, если обнаружится еврейское происхождение Генека. Но Генек является опытным контрабандистом. За три года войны он пересек несколько границ, занимался разными промыслами, скрывался от полиции разных стран и сумел избежать всевозможных опасностей. Он один из самых успешных людей в этом новом бизнесе. Это видно по его благополучному виду и элегантным платьям, которые носят его жена и дочь. Его сестра Ева Гринберг – член нашего домкома, а его двоюродная сестра Рутка – подруга моей младшей сестры Анны. Рутка целыми днями проводит в нашей квартире, и мои родители относятся к ней чуть ли не как к третьей дочери.

31 июля, 1941

Вчера состоялись наши последние экзамены. Я все сдала и сразу же записалась на так называемый продвинутый курс, который продлится еще семь месяцев.

Сейчас я сижу у окна новой квартиры, которую нам дали как семье дворника, и смотрю на улицу. Окно выходит на часть улицы Сенная, которая находится недалеко от Сосновой и где всегда царит большое оживление. На углу улицы есть газетный киоск. Само собой разумеется, что продающиеся там газеты – контрабанда, потому что официально в гетто можно продавать только «Газету Жидовскую». Но здесь можно купить «Нови Курьер Варшавский», «Дас Рейх» (Das Reich), «Кракавер Цайтунг» (Krakawer Zeitung) и даже «Фелькише беобахтер» (умлаут, как ниже Voelkische Beobachter)[46]. Иногда в официальных нацистских газетах появляются интересные статьи о различных гетто в Польше.

Рядом с газетным киоском находится продавец конфет и сигарет. Это пожилой мужчина с внешностью интеллигента. Он стоит, прислонившись к стене, и почти дремлет. Конфеты, которые он продает, сделаны из патоки и сахарина на крошечных фабриках в гетто. Сахар сейчас стоит тридцать злотых за фунт. Некоторые конфеты завернуты в бумагу со звездой Давида и надписью «Еврейский квартал». Они стоят от двадцати до тридцати грошей за штуку. Есть также конфеты, которые продаются по одному злотому за штуку.

Рядом пожилая женщина за столиком продает нарукавные повязки разного качества – от пятидесяти грошей до двух злотых каждая. Самые дешевые – из бумаги с напечатанной звездой Давида; самые дорогие – из льна с вышитой вручную звездой Давида и резинками. Эти нарукавные повязки очень востребованы в гетто, потому что немцы весьма щепетильны на этот счет и, заметив еврея с мятой или грязной повязкой, тут же избивают его.

Улица Сенная славится несколькими популярными личностями. Одна из фавориток здесь – миссис Бела Гельбарт, высокая, полная, симпатичная женщина с гладкими черными волосами с легкой проседью. Она идет медленно, пытаясь приспособиться к крошечным шагам своей черной собаки. Каждый день в одно и то же время она выгуливает это животное, иногда в окружении учеников нашей школы, которыми она особенно интересуется, поскольку является покровительницей искусств. Она ведет с ними оживленные беседы и среди молодежи чувствует себя молодой, хотя ей почти пятьдесят.

Дом напротив нашего, номер 42, сгорел во время осады. Этим утром перед руинами села женщина средних лет. Ее босые ноги, которые она вытянула перед собой, были покрыты гноящимися ранами, лицо распухло от цинги, а ноздри неестественно расширялись, как будто она задыхалась. Она попыталась поднять свое тяжелое тело, но не смогла. Люди проходили мимо нее в спешке, даже не оглядываясь. В любом случае они не могли ей помочь. Из свертка, лежащего рядом с ней, она вытащила кусок хлеба и попыталась его откусить, но зубы застряли в нем, а голова тяжело опустилась на мостовую. Чуть позже она приподнялась, все же откусила кусок хлеба и стала его жевать. Но желудок отказывался его переваривать, и она выплюнула хлеб.

Затем она снова попыталась встать с помощью своей палки, и наконец ей это удалось. Она сделала несколько шагов, зашаталась, упрямо оперлась на палку и вдруг стала биться головой о стену, крича: «Люди, помилуйте меня, убейте меня!»

Потом она резко упала, раскинув руки, и я на мгновение подумала, что ее страданиям пришел конец. Но через минуту она зашевелилась и хриплым голосом выкрикнула непонятные слова. Я побежала на станцию скорой помощи и подняла такую шумиху, что в конце концов они послали кого-то забрать бедняжку.

На улице Сенная такие сцены случаются относительно редко, но в районе улицы Гжибовская полно голодающих людей, которые приходят в общину за помощью. Здесь огромное количество почти голых детей, у которых умерли родители и которые сидят в лохмотьях на улицах. Их тела ужасно истощены, и сквозь желтую пергаментную кожу видны кости. Это первая стадия цинги; в последней стадии этой страшной болезни их тельца вздуты и покрыты гноящимися ранами. Некоторые из этих детей ворочаются и стонут, так как потеряли пальцы на ногах. Они уже не имеют человеческого облика и больше похожи на обезьян, чем на детей. Они просят даже не хлеба, а смерти.

Жители Варшавского гетто. Лето 1941 года

Где вы, иностранные корреспонденты? Почему бы вам не прийти сюда и не описать сенсационные сцены в гетто? Конечно, вы не хотите портить себе аппетит. Или вас устраивает то, что вам говорят нацисты, что они заперли евреев в гетто, чтобы защитить арийское население от эпидемий и грязи?

Некоторое время назад я читала в подконтрольной нацистам «Нови Курьер Варшавский» как раз такие репортажи о гетто от испанских и румынских корреспондентов. И каково же было мое удивление, когда я увидела, что и американский корреспондент, представлявший крупный журнал, дал себя обмануть нацистской пропаганде о гигиенической необходимости гетто в Варшаве! Весь мир отравлен?[47] Неужели нигде нет справедливости? Неужели никто не услышит наши крики отчаяния?

Улица Комитетовая, недалеко от Гжибовской, представляет собой живое кладбище детей, пожираемых цингой. Жители этой улицы живут в длинных подвалах-пещерах, куда никогда не проникает ни один луч солнца. Сквозь маленькие грязные оконные стекла видны изможденные лица и растрепанные головы. Это пожилые люди, у которых нет сил даже подняться с койки. Умирающими глазами они смотрят на тысячи туфель, проходящих мимо по улице. Иногда из одного из этих окошек протягивается костлявая рука, выпрашивающая кусок хлеба.

Сцены гетто на Гжибовской не менее печальны. Через каждые несколько шагов расставлены горячие железные или кирпичные печи. На них кипят большие кастрюли с водой. Рядом, на столиках или скамьях, лежат тонкие ломтики хлеба. Здесь за сорок грошей можно получить стакан горячей воды с сахарином и кусок хлеба. Огромная толпа людей слоняется среди невероятной суеты. Вот женщина, торгующая киселем из конских костей, десять грошей за порцию, затем торговка конфетами, а чуть дальше женщина, торгующая рыбными котлетами из мелких рыбок, которых в гетто называют «вонючками». Такие рыбные котлеты стоят тридцать грошей, а с куском хлеба – пятьдесят грошей. На них тоже много покупателей.

Гжибовская всегда заполнена полчищами нищих, так как здесь находится самая большая общественная кухня, поддерживаемая общиной. Эта улица также является ужасным рассадником сыпного тифа. В каждом доме по несколько больных сыпным тифом. Но те, кто еще может ходить, надеются, что им удастся пережить весь этот ужас. Все стараются забыть о смерти и разрухе, которые царят повсюду. Любимое место для развлечения в самом сердце гетто – кафе «Хиршфельд» (Hirschfeld).

Это заведение находится на углу улиц Сенная и Сосновая. Там есть все, что душа пожелает: самые дорогие наливки, коньяк, маринованная рыба, консервы, утка, курица, гусь. Цена ужина с напитками здесь от ста до двухсот злотых. Это кафе – место встречи самых важных контрабандистов и их любовниц; здесь женщины продают себя за хорошую еду. Сюда приходят шестнадцатилетние девушки со своими любовниками, немногими негодяями, работающими на гестапо. Девушки не думают о том, что с ними будет потом: они слишком молоды для этого. Они приходят сюда, чтобы хорошо поесть. На следующий день этих девушек иногда находят расстрелянными вместе с их любовниками. Организованная молодежь гетто беспощадно расправляется с предателями.

Частый завсегдатай этого кафе – агент гестапо по имени Милек, его настоящего имени никто не знает. Это высокий упитанный блондин, одетый в офицерские бриджи и длинный спортивный сюртук. Он отъявленный донжуан, и когда он замечает какую-то девушку, ей не убежать от него, потому что, если она будет сопротивляться, ей грозит гестапо, что обычно означает смерть. Милек всегда носит с собой пистолет и хвастается, что убил нескольких подпольщиков, пытавшихся с ним расправиться.

Генек Гринберг также является частым гостем в кафе «Хиршфельд», которое является хорошим местом для деловых сделок, например для продажи или покупки десятикаратного бриллианта, большого количества золота, грамма платины или даже поддельных документов, удостоверяющих личность. Генек рассказал мне о трагедиях, которые иногда случаются в этом кафе. Немцы часто его обыскивают. Они окружают заведение, обшаривают карманы всех гостей и уносят солидную добычу. Тем не менее «Хиршфельд» всегда забито под завязку. Среди завсегдатаев здесь числится и Пола Фукс, или, как ее прозвали, Полча Мопс. Ей восемнадцать лет, она высокая блондинка с великолепными ногами[48]. В нее влюбился молодой фольксдойче (этнический германец, который жил в диаспоре за пределами Германии. – Прим. переводчика) из Силезии Альфонс П. Пола максимально использует этот роман, и, возможно, он ей даже нравится. П. – красивый светловолосый юноша среднего роста, родители которого немцы по происхождению, но он считает себя поляком. Он друг Генека Гринберга и однажды даже помог ему выйти из сложной ситуации.

Всякий раз, когда Альфонс П. посещает гетто, он остается со своей любовницей у Гринберга. Пола всегда элегантно одета и носит самые дорогие французские шелка, которые получает в подарок от возлюбленного. Я часто вижу, как она идет по улице Сенная, и все жители квартала ее хорошо знают.

В последнее время полякам стало труднее посещать гетто, но, хотя П. и не признает своего немецкого происхождения, у него имеются отличные связи в гестапо. Однако кто знает всю правду? Возможно, он агент гестапо.

Лидеры подполья также встречаются в «Хиршфельде»: тот факт, что заведение известно как место сбора развратных элементов гетто, делает его отличным убежищем для нелегалов.

Несмотря на различные запреты, в гетто многое делается так же, как на арийской стороне, что запрещено под страхом смертной казни. На самом деле все запрещено. Запрещено печатать неподцензурные нацистам газеты, петь национальные песни, посещать религиозные службы или школы, входить в общественные парки, ездить в поездах, иметь радиоприемники, грампластинки, телефоны – словом, жить запрещено! Но мы живем вопреки нацистам и надеемся как-то пережить этот режим рабства.

10 сентября, 1941

Наш театральный коллектив LZA часто собирается у нас дома. Мне кажется, что скоро наше существование как группы прекратится. Повсюду господствует настроение жуткой депрессии. Мать Эдзи Пясковской больна сыпным тифом. Они живут на улице Кармелицкая, где эпидемия бушует особенно свирепо. Эдзя была вынуждена покинуть свой дом, и теперь она живет с нами. Отец Миши тоже очень болен. Митек Фейн уехал куда-то в провинцию, и мы ничего о нем не знаем. Отец Стефана Мандельторта умер от тифа, а сейчас болен Эдек Волкович.

Гарри очень подавлен. Недавно врачи обнаружили, что его туберкулез прогрессирует. Болек Гликсберг готовится бежать из гетто. Долек Амстердам носит траурную повязку по отцу. Оля очень подавлена; ее материальное положение значительно ухудшилось. Как только она вошла к нам, она попросила у меня немного хлеба, сказав, что забыла поесть перед уходом из дома. Само собой разумеется, что я тотчас же предложила ей поужинать.

В отличие от большинства из нас, Тадек пребывает в приподнятом настроении, и это неудивительно. Его отец, известный лодзинский юрист, является помощником коменданта так называемых «Тринадцати», которые борются со спекуляцией в гетто. Он хорошо зарабатывает, и я подозреваю, что втихаря он ведет дела с нацистами. Тадек всегда сыт, нарядно одет и очень хорошо выглядит. Он влюблен в меня; он сказал мне это на днях совершенно открыто. Он часто навещает меня, но у него сразу же вытягивается лицо, если он застает меня в компании Ромека, которого справедливо считает опасным соперником. Тадек и Ромек – хорошие друзья и обычно прекрасно ладят друг с другом, но в тот момент, когда они находятся рядом со мной, гармония отношений нарушается, и они начинают ссориться.

Ромек озлоблен, потому что ему приходится много работать, чтобы прокормить семью, и каждый день он приходит домой измученным. Тем не менее он приходит ко мне почти каждый вечер. У Тадека нет никаких забот, он только учится, а в свободное время утомляет меня своими признаниями в любви. Он меня не интересует, наоборот! Он раздражает меня своей опрятной внешностью, элегантной одеждой и тем, что никогда не ходит пешком, а разъезжает на рикше. Видит бог, я ему не завидую, но мне грустно думать, что Ромек должен так усердно работать. Но он не жалуется на судьбу. Когда он приходит ко мне, то садится в глубокое кресло и долго молчит, закрыв глаза, как будто спит. Он всегда в депрессии. Уходя, он целует меня и пытается произнести какие-нибудь обнадеживающие слова о будущем. Но несколько дней назад он обнял меня и сказал так, будто он, взрослый, обращается к ребенку: «Малышка, хорошо, что ты не слишком много понимаешь. Я счастлив, что ты не страдаешь так, как я».

Слезы душили меня, потому что я все знаю и понимаю, но я бессильна и не могу никому помочь.

Иногда наша группа собирается у Ромека, хотя путь от моего дома к нему опасен. Немецкие охранники стреляют по прохожим без причины и без предупреждения. Поэтому Гарри и Болек, которые живут недалеко от нас, пришли за мной вчера, и мы вместе пошли к Ромеку.

День был жаркий. Мы вышли около четырех часов дня. Люди на улицах спешили куда-то, и на их лицах блуждал страх. Напряжение чувствовалось на каждом шагу. Дойдя до перехода на углу улиц Лешно и Желязная, мы увидели, что квартал совершенно пуст. Я попросила Гарри проводить меня домой, но было уже поздно, потому что в этот самый момент мы заметили в переулке немецкого охранника, который целился в нас из винтовки. Во мне все умерло, и я поняла, что настал мой последний миг. У меня начали подкашиваться ноги. Мальчишки схватили меня под руки и стали смело переходить улицу. Я почувствовала жжение в плечах, как будто в меня попала пуля. На жаркой улице стояла мертвая тишина. Вдруг раздался сухой треск, и пуля просвистела посреди улицы; к счастью, мы уже прошли самый опасный участок. Гарри и Болек были смертельно бледны. Я сама была зеленая, когда вошла в дом Ромека. Я пребывала в состоянии глубокого потрясения и не могла успокоиться.

Через несколько минут в комнату ворвалась сестра Ромека Марыся и, тяжело дыша, стала рассказывать нам о стрельбе на улицах. Ромек молчал, и в его глазах читалось глубокое смирение. Позже он отвел меня домой. Когда мы подошли к проходу на углу Лешно и Желязная, то увидели эсэсовца, вооруженного палкой, который бил каждого прохожего по голове. Всем пешеходам приходилось проходить через это испытание, потому что другого способа попасть в Маленькое гетто с улицы Лешно нет.

Нам как-то удалось спрятаться среди толпы, проталкивающейся через проход, и, к счастью, избежать ударов. Все мужчины должны были снимать шапки при прохождении ворот, чтобы отдать честь немцам. И когда они это делали, эсэсовец бил их по непокрытым головам, и по лицам многих людей, перешедших на другую сторону, текла кровь.

Когда же закончится этот ад?

20 сентября, 1941

Нацисты побеждают. Киев пал. Скоро Гиммлер будет в Москве. Лондон подвергается сильным бомбардировкам. Выиграют ли немцы эту войну? Нет, тысячу раз нет! Почему союзники не бомбят немецкие города? Почему Берлин до сих пор цел? Германия должна быть стерта с лица земли. Такому народу нельзя позволить существовать. Преступниками являются не только форменные нацисты, но и все немцы, все гражданское население, пользующееся плодами грабежей и убийств, совершенных их мужьями и отцами.

Если бы только у нас было оружие, если бы мы могли защитить себя, отомстить! Но мы беспомощны; мы можем только склонить головы и молиться Богу.

Завтра вечером Рош Ха-Шана, еврейский Новый год. Мы боимся, что нацисты готовят к этому священному дню что-то ужасное, так как на каждый еврейский праздник они совершают что-то особенно дикое. Они специально предупредили общину, что евреям запрещено собираться вместе для молитвы, иначе их расстреляют. Между тем не прекращаются разговоры о плане отделения улицы Сенная от гетто. Немцы требуют семь фунтов золота в качестве выкупа за эту улицу. Жители Сенной собирают ценные вещи. Каждый отдал последнее кольцо или серьгу, чтобы предотвратить такое бедствие.