22 ноября, 1941
Сегодня начался ежегодный сбор зимней помощи. Председатель общины инженер Черняков и все члены совета стояли на улице с ящиками для пожертвований и втыкали бумажные цветы в лацканы дарителей.
Община объявила конкурс на плакат в связи с этой кампанией помощи. Доктор Познанский, директор общины по образованию, пришел к нам в класс, чтобы объяснить условия конкурса. Последний день подачи эскизов – 24 декабря.
Сегодня, возвращаясь из школы домой, я заглянула к Рутке, которая теперь наконец вне опасности. Она лежала на походной раскладушке. Она была похожа на ребенка с бледным лицом, коротко подстриженными серебристыми светлыми волосами и тусклыми глазами. Когда она увидела меня, ее белые губы улыбнулись и она попыталась поднять голову. Затем она начала что-то шептать. Когда она попыталась заговорить, ее слабое тело задрожало, а голова начала нервно трястись.
Сначала мне показалось, что она сошла с ума. Она говорила короткими бессвязными фразами. Но, преодолев первоначальное затруднение, она заговорила более разумно: «Сейчас я снова здорова; наконец-то я выздоровела. Почему ты так смотришь на меня? Я так сильно изменилась? Скажи мне правду!»
Мои глаза наполнились слезами, и я не могла произнести ни слова. Рутка внешне напоминала труп. Вот что делает с вами тиф. Я пыталась убедить ее, что она хорошо выглядит и что через несколько дней от ее болезни не останется и следа. Однако я говорила неубедительно и все больше и больше смущалась, но тут вдруг раздался звонок в дверь и вошел Ромек. Тема нашего разговора сразу изменилась. Ромек практически не пострадал от приступа сыпного тифа, который он перенес в исключительно легкой форме. Сейчас он прекрасно выглядит.
Мне кажется, что Рутка никогда полностью не поправится. Сможет ли она когда-нибудь ходить? Пока она не может даже сидеть.
Дядя Перси тоже выздоровел. Его спасли сильные уколы, которые ему делал наш энергичный врач. Сегодня он впервые после болезни пришел к нам со своей женой Люсией. Он почти не двигался и все время опирался на Люсю. Он напоминает развалины прежнего себя. Ему не больше двадцати семи лет, он был крепок и красив, а теперь сгорбился и весь кожа да кости. На каждом шагу в гетто встречаются такие человеческие развалины, и это счастливчики, которым удалось спастись от Ангела Смерти.
На улице бушует метель, и мороз рисует узоры на оконных стеклах. В эти ужасно холодные дни у всех на устах одно имя – Крамштык, человек, который руководит распределением топлива. Увы, количество угля и дров, выделенных немцами для гетто, так мало, что его едва хватает на отопление служебных зданий, таких как общинная администрация, почта, больницы и школы, поэтому для самого населения почти ничего не остается. На черном рынке уголь продается по фантастическим ценам, и часто его вообще невозможно достать.
На улицах все чаще встречаются замерзшие человеческие трупы. На улице Лешно перед зданием суда часто сидит множество матерей с детьми, закутанными в лохмотья, из которых торчат красные обмороженные ножки. Иногда мать прижимает к себе замерзшего насмерть ребенка и пытается согреть бездыханное тельце. Иной раз ребенок прижимается к матери, думая, что она спит, и пытается ее разбудить, а на самом деле она мертва. Число таких бездомных матерей и детей растет день ото дня. Испустив последний вздох, они часто остаются лежать на улице в течение долгих часов, потому что никому нет до них дела.
Маленькие повозки похоронного бюро «Пинкерта» постоянно заняты. Когда нищий видит на мертвом теле пригодный к употреблению предмет одежды, он снимает его, накрывает обнаженный труп старой газетой и кладет на бумагу пару кирпичей или камней, чтобы ее не унесло ветром. На улицах Комитетовая и Гжибовская в этом году нищих меньше, чем в прошлом: они просто вымерли.
Голод принимает все более ужасные формы. Цены на продукты питания растут. Фунт черного хлеба теперь стоит четыре злотых, белого хлеба – шесть злотых. Масло – сорок злотых за фунт, сахар – от семи до восьми злотых за фунт.
Пройти по улице с пакетом в руке не так уж и легко. Когда голодный человек видит у кого-то сверток, похожий на еду, он следует за ним и в подходящий момент выхватывает его, быстро открывает и приступает к утолению голода. Если в пакете нет еды, он его выбрасывает. Нет, это не воры – это просто обезумевшие от голода люди.
Еврейская полиция не может с ними справиться. И в самом деле, у кого хватило бы духу преследовать этих несчастных?
1 декабря, 1941
Немцы прислали в гетто большой груз картошки. Поначалу люди удивлялись такой внезапной щедрости. Но удивление длилось недолго. Выяснилось, что этот груз изначально предназначался для фашистских солдат на русском фронте, но замерз в пути. Тогда немцы распахнули свои нацистские сердца и отправили перемороженную картошку евреям в гетто.
Теперь перед различными продовольственными магазинами выстраиваются длинные очереди. Люди стараются достать немного этой перемороженной картошки, потому что, хотя ее нельзя приготовить как таковую, из нее получаются отличные блины. Куда бы вы ни пошли, в нос вам ударяет запах жареных картофельных лепешек. Вместо жира мы используем масло черной конопли – самое дешевое из всего, что есть. Но и оно стоит восемь злотых за фунт.
Мисс Сала просияла от радости, когда мама дала ей немного этой картошки. Нагруженная несколькими пакетами сырых гниющих овощей, она побежала домой к семье, чтобы накормить своих. Ее мать умерла несколько недель назад, а отец лежит в постели с сыпным тифом.
Эпидемия по-прежнему не утихает. В одной могиле хоронят по несколько человек. Из-за нехватки медицинского персонала на улице Лешно, 3, открыли медицинские курсы для обучения большого числа медсестер и пополнения знаний бывших студентов-медиков.
Гигиенические условия постоянно ухудшаются. Большинство канализационных труб замерзло, и во многих домах нельзя пользоваться туалетами. Человеческие экскременты часто выбрасывают на улицу вместе с мусором. Телеги, которые раньше регулярно вывозили мусор со дворов, теперь приезжают редко или вообще не приезжают. Пока все эти нечистоты дезинфицируются холодом. Но что будет, когда подует первый весенний ветерок? Есть серьезные опасения, что разразится эпидемия холеры, которая наполнит чашу наших несчастий до краев.
9 декабря, 1941
Вступление Америки в войну вдохнуло новую надежду в сотни тысяч удрученных евреев в гетто. У нацистских охранников у ворот вытянутые лица. Некоторые из них значительно менее наглые, но на других ситуация произвела прямо противоположный эффект, и они стали еще более невыносимыми, чем раньше. Большинство людей считают, что война теперь продлится недолго и что победа союзников неизбежна.
До нас дошли сообщения из Лодзинского гетто, что немцы там конфисковали все меха, теплое белье и шерстяную одежду, даже талиты. Ожидается, что скоро придет черед Варшавского гетто.
11 декабря, 1941
Сегодня я узнала много интересных подробностей о совершенно отдельном мирке в гетто. Речь идет о новообращенных, которые, возможно, являются самыми трагическими фигурами среди нас. Я видела их несколько раз, но до сих пор не контактировала с ними близко. Недавно я познакомилась с ними через Юлию Тарновскую, ученицу одного из младших классов нашей школы.
Юлия – дочь писательницы Марсели Тарновской. Она эксцентрична и любит привлекать к себе внимание. В первый же день, когда она пришла в школу, у нас с ней возник конфликт по поводу ее еврейского происхождения.
Юлия, как и ее родители, новообращенная. Она узнала о своем еврейском происхождении только тогда, когда ее семья получила приказ переехать из квартиры на арийской стороне и поселиться в гетто. Это происшествие глубоко потрясло ее, и она до сих пор не смирилась со своей судьбой. Она постоянно возмущается и злится, и у меня такое ощущение, что она больше обижена на евреев, чем на нацистов. Свою судьбу она считает результатом роковой ошибки, за которую отвечаю я и мне подобные.
На шее она носит большой серебряный крест, и она старается убедить всех, что является верной христианкой, не имеющей ничего общего с иудаизмом. Однажды, слушая ее речь, я, с горячностью заметив, что Христос тоже был евреем, но никогда не стыдился своего происхождения, вернулась к своему столу. Весь класс молчал, и Юлия не решалась мне ответить. Видимо, она чувствовала, что я права и что все остальные ученики согласны со мной.
На следующий день она подошла ко мне как ни в чем не бывало, и с тех пор говорит совсем другим тоном. Эти вопросы она больше не обсуждает, а крестик с ее шеи исчез. Возможно, теперь она носит его пониже, а может, вообще сняла.
Солдаты инженерного подразделения люфтваффе вывозят молодых евреев на принудительные работы.
Варшавское гетто, 1941 год
Из-за случая с Юлией Тарновской я заинтересовалась еврейскими христианами гетто. Их число теперь достигло нескольких тысяч, и нацисты собрали их из нескольких стран. Большинство – это новообращенные гитлеровского периода, то есть те, кто в самые последние годы перешел в христианство, надеясь избежать участи преследуемых евреев. Но есть и новообращенные, которые оставили иудейскую веру десятилетия назад и чьи дети воспитываются благочестивыми христианами. Эти дети привыкли каждое воскресенье ходить в церковь, и их души были даже отравлены антисемитизмом, который им привили собственные родители, пытавшиеся таким образом искоренить все следы своего еврейского происхождения.
Родившиеся в христианстве дети еврейских родителей сейчас переживают двойную трагедию по сравнению с еврейскими детьми. Они чувствуют себя совершенно потерянными, и среди них были даже случаи самоубийства, тогда как среди еврейской молодежи таких случаев не было.
Однако здесь есть и христиане далекого еврейского происхождения, которые вернулись к иудаизму из-за свирепых преследований евреев нацистами. Ряд христиан третьего поколения, которым не требовалось идти в гетто, сами явились в гестапо и потребовали, чтобы их отправили туда. Эти вернувшиеся в веру христиане с гордостью носят нарукавную повязку, как своего рода новый терновый венец и символ мученичества.
В нынешнем гетто находятся три церкви: одна на площади перед Железными воротами, частично разрушенная бомбежками, другая – на улице Лешно, возле Кармелицкой, и третья – на улице Желязной. Открыта только церковь на улице Лешно, и в ней проходят регулярные службы, а священники там тоже еврейского происхождения.
У новообращенных есть свои кухни, главная из которых находится возле полуразрушенной церкви у Железных ворот. Создается впечатление, что нацисты благосклонно относятся к новообращенным, потому что еда там намного лучше и дешевле, чем в других кухнях гетто. Предполагается, что это служит приманкой для миссионерской работы новообращенных.
Однажды Юлия пригласила меня к себе домой, где я познакомилась с ее отцом, худощавым мужчиной средних лет, среднего роста. Он несколько сутулится, и его лоб покрыт глубокими морщинами. Она призналась мне, что он день и ночь работает над книгой о гетто.
14 декабря, 1941
Сегодня я была на концерте Веры Гран. Она чрезвычайно успешна. Она поет классические песни и современные песни молодого композитора Кубы Кона, выходца из гетто. Его музыка выражает всю грусть и сопротивление гетто. В ней слышится новая и оригинальная нота, которая могла родиться только в этой атмосфере страданий, пыток и упорного терпения.
17 декабря, 1941
Сегодня мы получили сообщение из жилищного управления о том, что отец назначен дворником на улице Хлодная, 10. Он должен немедленно отправиться туда, а нам разрешат въехать только после того, как улицу заблокируют.
Такие же приказы разослали всем дворникам-евреям, приписанным к домам на улице Хлодная, присоединенной ныне к гетто. Они должны очистить и привести в порядок дома, оставленные нееврейскими арендаторами, и подготовить их для будущих еврейских жителей.
Ромек, выполняющий обязанности надсмотрщика на строительстве стен гетто, сейчас работает на улице Хлодная и часто берет еду для моего отца. Ромек много работает. У него темно-коричневое, будто загоревшее лицо, но я знаю, что оно потемнело от морозного ветра. Сейчас он находится на морозе по двенадцать часов в сутки, и у него обморожены пальцы. Вчера он пришел ко мне и, как обычно, сел за рояль. Он положил свои длинные узкие руки на клавиши, но его пальцы, которые когда-то могли вызывать чудесные звуки, теперь лежали неподвижно и безмолвно. Я видела, что он пытается что-то сделать: лицо его исказила болезненная гримаса, но опухшие одеревеневшие руки не слушались его. Он, не говоря ни слова, посидел так некоторое время, потом оторвал пальцы от клавиатуры, повернулся ко мне и спросил сдавленным от слез голосом: «Как ты думаешь, я когда-нибудь снова смогу играть?»
Я молчала. Я смотрела на его руки и не могла поверить, что это те самые руки, которые не так давно ловко порхали над роялем. Ромек выглядел ужасно подавленным, и я чувствовала, что он старается держать себя в руках, чтобы не разразиться горьким плачем. Все его надежды рухнули, потому что вместо игры на рояле ему приходится беспрестанно ходить взад и вперед по окраине гетто и следить за тем, чтобы стены были прочными, чтобы не оставалось расшатанных кирпичей, через которые можно было бы тайком пронести еду ночью.
Одновременно с возведением стены на улице Хлодной строится мост, соединяющий тротуары, так как сама улица предполагалась использоваться как транспортный коридор для арийской части города. Все строительные материалы для этого должна предоставить еврейская община.
24 декабря, 1941
Сегодня все на арийской стороне оделись в лучшие воскресные наряды. Мне даже кажется, что я чувствую запах хорошей еды. Сочельник. Всего полгода назад ходили слухи, что к Рождеству война закончится и что 11 ноября – в День перемирия – союзные войска войдут в Варшаву. Правда, в Варшаве есть иностранные войска – целые батальоны маршируют по улицам в зеленых мундирах, но это вражеские войска, терроризирующие население.
Нацисты только что приказали, чтобы до 1 января 1942 года – какой новогодний подарок! – жители гетто сдали все свои меха, шубы, воротники, муфты и даже просто куски меха. С этой целью община организовала несколько центров сбора. Приказ был подписан комиссаром Ауэрсвальдом.
Еврейская женщина с детьми у кирпичной стены в Варшавском гетто. Фотография сделана в 1941–1942 годах
Пока никто не спешит его выполнять. Повсюду слышится таинственный шепот. Люди обсуждают, что лучше: продать свои меха или спрятать их. Многие поляки используют эту возможность, чтобы проникнуть в гетто и скупить дорогой каракуль, лису-чернобурку и норку по смехотворно низким ценам. Люди предпочитают продать свои меха за бесценок, чем отдать немцам. Но некоторые решили их спрятать и пытаются найти различные тайники. Наказание за сокрытие малейшего кусочка меха – смерть. Но смертная казнь угрожает нам по стольким пунктам, что этот новый просто вызывает у нас улыбку[60].
Сегодня последний день сдачи эскизов зимних плакатов в нашей школе. В состав жюри войдут наши педагоги и директора Познанский и Яшунский, председателем будет инженер Черняков. Результаты объявят в начале января.
26 декабря, 1941
Мы получили разрешение переехать на улицу Хлодная, и сегодня я отправилась к нашему новому дому. Это старое двухэтажное здание, которое когда-то было домом польского магната XVII века. Извилистая узкая лестница, готические башенки и барельефы на фасаде напоминают средневековый замок. Выглядит очень романтично. Во дворе есть здание поменьше, которое было пристроено позже, и в нем находится пекарня «Варшавянка», в которой сейчас обосновались еврейские пекари. Стену построили как раз на углу этого дома. Таким образом, мы будем жить на самой границе гетто. Красные кирпичи растут все выше и выше, как и мост на углу улиц Хлодная и Желязная[61]. Везде мы замурованы, заперты.
28 декабря, 1941
Сегодня у нас прошла вечеринка, организованная для молодых дизайнеров. Студенты пышно украсили зал, было весело. Артисты выходили на небольшую сцену, пристроенную с одного конца. Я приняла участие в программе и исполнила несколько песен на английском языке. Мы танцевали под мелодии в исполнении оркестра. Было тепло, потому что в железной печке потрескивали дрова из школьных скамеек. Устроили даже шведский стол, где подавали печенье и напитки. Но цена печенья составляла три злотых, а рюмочка ликера – пять злотых.
Учителя танцевали с учениками, и общее настроение было веселым, но я не могла перестать думать о Ромеке, стоящем снаружи на морозе и наблюдающем за возведением стен гетто.
Около восьми я пошла домой. Резкий ветер пронизывал меня до костей. Я пишу эти слова при свете карбидной лампы. Ее голубоватое пламя не мерцает: оно словно окаменело.
Вернувшись домой, я обнаружила запечатанный конверт, который оставил для меня Тадек Зайер. Там находилась его фотография в форме санитара. Теперь он работает волонтером в службе скорой помощи[62], чтобы успокоить чувство вины, поскольку он чувствует себя частично ответственным за сомнительные сделки своего отца.
На обороте фотографии есть надпись, показывающая, как мучает его совесть: «Когда-нибудь, через годы, когда я буду от тебя далеко, ты, может быть, вспомнишь скорую помощь на улице Лешно – 13… и Тадека, который тебя очень-очень любит». Рядом с надписью расположен красный торговый логотип компании «Фото-Баум-Форберт» (Photo-Baum-Forbert), которая всегда была одной из крупнейших фотостудий в Варшаве, а сейчас является лучшей в гетто. Мистер Баум, хорошо известный своими фильмами «Польский лес» (Polish Woods) и «Ламед вау» (Lamed Vuv), находится где-то в Советской России, и бизнесом сейчас руководят два брата Форберт.
В гетто работают еще несколько фотостудий, например «Фото-Дорис» (Photo-Doris), но весь художественный мир снимается у «Баум-Форберт». Среди их клиентов есть даже высокопоставленные нацистские офицеры и чиновники.