26 июня, 1941

Я пишу это в бомбоубежище нашего дома. Несу ночное дежурство в составе местной противовоздушной обороны. Русские бомбят все чаще и чаще[41]. Мы находимся в опасном месте, недалеко от главного железнодорожного вокзала. Сейчас одиннадцать часов. Я сижу возле маленькой карбидной лампы. Впервые с момента начала военных действий между Россией и Германией мне удалось что-то написать. Шок был колоссальным. Война между Германией и Россией! Кто бы мог подумать, что это произойдет так скоро!

В исторический день 22 июня в четыре часа дня наша театральная труппа давала свой традиционный воскресный спектакль в зале Вейсмана. Миша продекламировал стихи, а потом к публике вышла я и, не знаю почему, впервые ощутила страх перед сценой. Ромек, сидевший за роялем, заметил мое смущение и со свойственной ему добротой прошептал: «Не бойся, только помни тональность!» Его взгляд воодушевил меня, и после первых тактов страх перед сценой исчез.

Я спела первую песню и начала вторую, как вдруг раздался страшный взрыв, и вся сцена затряслась. Я не поняла, что происходит. В окно я видела, как разрушенное здание напротив (обрушенное во время осады Варшавы) разлетелось на куски. Что это может быть? Я тут же сообразила. Нас опять бомбят? Кто?

Зрители забеспокоились, но Ромек не прерывал игры и шептал мне: «Продолжай петь, ничего страшного». Мои ноги дрожали, в голове крутились всякие мысли, но я продолжала петь. Взрывы продолжались, но, казалось, немного отдалились. Когда я закончила свой номер, в зале началась паника и зрители бросились к выходу. Гарри пытался остановить их, но тщетно. Через несколько мгновений зал опустел. Кто-то принес известие, что русские разбомбили станцию и что многие дома на правой стороне улицы Сенная, где мы жили, пострадали. Я бросилась к выходу, но Ромек остановил меня. Только после того, как прекратились взрывы, мы ушли вместе с ним. Дойдя до угла улиц Сенная и Сосновая, я увидела, что наш дом не пострадал, и с облегчением вздохнула. Люди на улицах вырывали друг у друга из рук номера «Нови Курьер Варшавский»[42] с огромными цветными заголовками: «Война с красной чумой» и «Немцы защищают мир от большевистского потопа». Эти заголовки вызвали у всех улыбки.

В Варшаве немедленно объявили осадное положение. Комендантский час в гетто теперь начинался в семь часов вместо девяти, а за нарушение затемнения грозила смертная казнь. Но все это не ново. Сирены теперь воют довольно часто. Ослепительно яркие сигнальные ракеты, которые сбрасывают на Варшаву советские летчики, производят огромное впечатление. Они помогают красным военно-воздушным силам точно бомбить военные склады и аэродромы вокруг Варшавы.

В сегодняшнем официальном немецком коммюнике в «Нови Курьер Варшавский» говорится, что «советские бомбардировки Варшавы минувшей ночью не нанесли военного ущерба, но от них пострадало мирное население. Большевистские летчики били по жилой части города, а также разбомбили госпиталь». Редакция газеты обратилась к польскому населению с призывом «принять активное участие в священной войне против красных варваров» и предложила создать специальный польский легион для борьбы с большевиками.

Днем я получила нелегальный бюллетень, в котором сообщалось прямо противоположное. Русские бомбардировщики нанесли большой ущерб главному железнодорожному вокзалу и разрушили длинный участок пути. Был разбомблен и аэродром Океце, а на нескольких военных заводах погибло большое количество польских рабочих.

Подпольная пресса теперь появляется чаще и выполняет важную функцию. Маленькие листовочки приносят нам глоток надежды и укрепляют наш боевой дух.

Кажется, это тревога – да так и есть: долгий звук сирены. Мне нужно бежать, чтобы разбудить коменданта.

1 июля, 1941

Дворникам нееврейского происхождения, все еще остававшимся в гетто, было приказано немедленно покинуть гетто, и многие евреи очень хотят получить эту работу. Отец пытался устроиться дворником[43] в наш дом ради дяди Перси, которому не на что жить, кроме того, что мы ему даем. Но наших запасов хватит ненадолго, если мы продолжим поддерживать такое количество родственников. Получить эту работу непросто. Необходимо согласие всех жильцов, и даже после того, как заявитель получил его, его назначение должна одобрить администрация общины.

Шансы дяди Перси получить эту работу невелики, поскольку он не живет в нашем доме. По этой причине мой отец в конце концов решил выдвинуть свою кандидатуру и взять Перси своим помощником. Этот план может сработать. В нашем доме четыреста жильцов, и дворник способен неплохо зарабатывать.

1 июля, 1941

В школе изобразительного искусства скоро экзамены. Учебный год длился всего семь месяцев; немцы отказались его продлевать. Профессора довольны успехами большинства студентов. Однако существует большая нехватка припасов: только два магазина в гетто все еще продают кое-какую бумагу и краски по фантастическим ценам. Лист бумаги, стоивший до войны двадцать грошей, теперь стоит четыре злотых. Тушь, кисти и перья отсутствуют. Тем не менее нам как-то удается продолжать учебу. Некоторым студентам пришлось бросить уроки: чтобы выжить, им нужно было устроиться на работу.

Дети на улице Варшавского гетто. Лето 1941 года

Самый популярный студент – двадцатитрехлетний Здзлау Шенберг, худощавый молодой человек в армейских ботинках и элегантно сшитом пальто. У него худое лицо и большие пылкие черные глаза со странно длинными ресницами, довольно необычными для мужчины. Его руки наделены чудесным даром рисования и живописи. Он имеет пристрастие к дизайну и высмеивает художников, которые, по его словам, тратят время и материалы на бесполезные вещи. Но у него это только поза. Он тоже пишет «убогие» фигуры гетто и пейзажи, состоящие из покосившегося каштана на фоне разбомбленных домов.

Йозиек Фогельнест и Казик Кестенберг тоже интересные типы. Они идеально подходят друг другу и всегда сидят вместе за одним столом. Они отчаяние учителей, и каждый раз, когда один из них произносит слово, весь класс оглашается смехом. У Казика комичное вытянутое лицо, напоминающее пони, а Йозик – прекрасно сложенный парень с невинными детскими глазами. Его очки имеют свойство сползать к кончику носа. Оба ровесники – им по девятнадцать – и ходят на курсы только для того, чтобы не выполнять подневольные работы на немцев. Они не имеют ни малейшего представления о дизайне и сдали вступительные экзамены только «по блату». Но им удается справляться с заданиями, которые дают нам учителя: они притворяются неоимпрессионистами и рисуют сложные, непонятные, а часто и совершенно абсурдные композиции. Когда педагоги указывают, что их работа не решает поставленной задачи, они обвиняют педагогов в консерватизме и приверженности устаревшим идеям и начинают объяснять глубокую символику собственных композиций. Остальные студенты в классе чуть не лопаются от смеха, а учителя сдаются и часто присоединяются к веселью.

Болек Шпильберг – еще одна любопытная личность. Каждый день он приходит в школу в новом костюме. Он сын богатых родителей и довольно талантлив. Он кажется старше своих восемнадцати лет, у него средний рост и очень представительная внешность. Болек родился в Палестине, хотя на самом деле он британский подданный и поэтому был вынужден периодически отмечаться в гестапо. Но за солидную сумму он раздобыл итальянское свидетельство о рождении, зарегистрировался в гестапо под своим именем, но как гражданин Италии, и теперь расхаживает по школе без повязки[44]. Однако однажды, когда в школу вошли для проверки немцы, он быстро надел нарукавную повязку. Его лицо сделалось красным, и он весь дрожал. Тогда я поняла, какой он трус.

Среди наших студентов есть и два немецких беженца, братья Либерман. Младшему из них шестнадцать лет, он очень маленького роста и непривлекательный, но при этом искусный рисовальщик. Старший брат, которому двадцать три года, проявляет особый талант в области декоративно-прикладного искусства и дизайна плакатов. Они племянники известного немецко-еврейского художника профессора Макса Либермана.

Среди девочек выделяется Инка Гарфинкель: она замечательно талантлива в оформлении интерьеров и дизайне одежды. У нее оригинальные идеи, и вся ее личность самобытна. Высокая, стройная, с каштановыми волосами, черными глазами и бледным лицом, она часто выглядит как модель из модного журнала. Недавно я написала пастелью ее портрет, который очень понравился нашему учителю. Инка очень решительна в своих идеях. Скоро она выйдет замуж за студента Юзефа Свеца, сотрудника полиции гетто. Ребята знакомы уже год и настолько влюблены, что совершенно не замечают окружающий мир. До сих пор их планам препятствовало экономическое положение, но теперь Инка немного зарабатывает сама, а ее жених получает хорошую зарплату, поэтому они готовятся к свадьбе.

Нина Выгодская и Джанетт Натансон – неразлучная пара; они красивы и умны на вид, но ужасно жеманны. Они имеют большой успех у мальчиков. Например, следуя принятым у них манерам, они всегда говорят по-французски. Я всегда отвечаю им по-английски. Внешне они не похожи на евреек, и поэтому им часто удается перейти на другую сторону, где они выполняют важные поручения, которые хорошо вознаграждаются. Несмотря на то что они очень молоды, у них уже имеется большой опыт. Обе единственные дочери и живут с матерями. Их отцы умерли несколько лет назад. Нине девятнадцать, она среднего роста, довольно полная, волосы заплетены в косы вокруг головы. Джанетт тоже среднего роста, с длинными кудрями и бледным лицом, усыпанным мелкими веснушками. Ее кошачьи зеленые глаза сверкают огнем. Эти двое вскружили голову всем мальчикам в школе и считаются опасными «вампирами».

В целом студенты хорошо ладят друг с другом и всячески помогают друг другу.

10 июля, 1941

Русские летчики часто наносят визиты в окрестности Варшавы, и звук бомб заставляет сотрясаться воздух. Я часто слышу гул русских самолетов, которые щадят гетто. По этой причине мы больше не идем в подвал так часто, когда слышим тревогу. Жара сейчас ужасная, и я часто сижу на балконе нашей квартиры на втором этаже. В оконных ящиках растут помидоры, горох, морковь и редис. Солнечно-голубое небо над головой – единственное напоминание о свободе. Я очень часто бываю здесь со своей подругой Луткой Ледер, которая живет на шестом этаже, и мы обсуждаем планы на будущее. Лутка здесь с мачехой и младшей сестрой. Ее отец находится в оккупированной русскими Польше, и после немецкого вторжения в Россию она ничего о нем не слышала. Лутка – пухлая брюнетка среднего роста, ей восемнадцать лет. А еще сюда часто приходят Вера Нойман и Микки Рубин.

Торговцы обувью в Варшавском гетто. Лето 1941 года

Мы дышим свежим воздухом и на время забываем об унылом мире вокруг нас. Но одного взгляда на двор, разделенный стеной, достаточно, чтобы рассеять наши сладкие мечты. Наш балкон выходит на арийскую сторону улицы Злотая. Из окна на пятом этаже доносятся звуки игры на фортепиано, обычно одна и та же мелодия, «Грезы» Шумана[45]. Мне часто кажется, что это какая-то благородная христианская душа пытается с помощью этой нежной мелодии утешить несчастных обитателей гетто, запертых за воротами, и что, может быть, она даже выражает некоторое сожаление по поводу того, что с арийской стороны в гетто часто бросают камни. Эта мелодия Шумана переносит каждого из нас в другой мир.

Лутке снится любимый Казик Бриллиант, который живет всего в одном доме от нее. Она никогда не перестает думать или говорить о нем, но, к сожалению, он к ней совершенно равнодушен. Мысли Мики Рубин всегда о родном Лейпциге, где она провела лучшие годы своей юности. Она очень сентиментальна и помнит самые незначительные детали жизни в немецком городе, из которого ее депортировали в гетто. Несмотря на жестокую несправедливость, которую она пережила там, и раны, нанесенные ей немцами, она не может забыть место, где родилась она и ее родители.

Я полна ужасных предчувствий. Последние несколько ночей мне снятся страшные кошмары. Я видела, как Варшава тонула в крови; вместе с сестрами и родителями я ходила по распростертым трупам. Я хотела бежать, но не могла и просыпалась в холодном поту, испуганная и измученная. Золотое солнце и голубое небо только раздражают мои расшатанные нервы.

27 июля, 1941

После долгой борьбы отец наконец получил место дворника со всеми привилегиями, которые влечет за собой эта должность. Он находится «в должности» уже две недели и помимо обычной еврейской повязки теперь носит желтую повязку с надписью «Хозяин дома». Он также получил от общины паспорт, в котором указано, что он освобожден от обязательных трудовых повинностей. Таким образом, он может свободно передвигаться по улицам, не опасаясь преследования. Дворники освобождены от различных коммунальных налогов, получают дополнительный продовольственный паек, двести злотых в месяц в качестве жалованья и бесплатное жилье. Но основной доход они имеют от того, что открывают дверь ночью. В соответствии с правилами комендантского часа дверь закрывается в ранний час, а за то, чтобы ее открыли, жильцы платят двадцать грошей и больше. В некоторые ночи эти сборы достигают двадцати злотых. Короче говоря, доход дворника в нынешних условиях необычайно хорош, так что неудивительно, что эту работу трудно получить.

Поскольку мой отец недостаточно силен, чтобы выполнять тяжелые обязанности дворника, а именно содержать здание в чистоте, мыть лестницы и вывозить мусор, он последовал своему первоначальному плану и взял дядю Перси в помощники. Ему он отдает и все свои прямые денежные поступления.

Сначала наши соседи с недоверием относились к новому дворнику, который еще вчера был арендатором, как и они сами. Они и представить себе не могли, что продавец произведений искусства и знаток классической живописи способен выполнять обязанности обычного дворника. Но вскоре они свыклись с мыслью, что даже добропорядочный гражданин может стать дворником и при этом остаться добропорядочным гражданином. Теперь они проявляют величайшее уважение и к моему отцу, и к дяде. Впрочем, они не единственные в гетто, кто опустился так низко по социальной лестнице. Дворником в соседнем здании является инженер Плонскиер, близкий друг нашей семьи, даже многие юристы теперь рады работать дворниками.