28 февраля, 1941

Нехватка хлеба становится все острее. По официальным продовольственным карточкам получают очень мало, а на черном рынке фунт хлеба теперь стоит десять злотых. Весь хлеб черный и на вкус как опилки. Белый хлеб стоит от пятнадцати до семнадцати злотых. На арийской стороне цены значительно ниже. Многие наши ученики приходят на занятия совершенно голодными, и каждый день мы организуем для них сбор хлеба[27]. Участь наших реальных моделей еще более трагична. В последнее время мы рисуем много портретов, и наша любимая тема – «страдание». Моделей для этого не хватает. Они стоят в очереди, чтобы позировать нам и заработать этим несколько мелких монет. Часто они засыпают прямо на подиуме и тогда, с закрытыми глазами, выглядят как трупы.

Руководители нашего курса платят два злотых за два часа позирования, а мы собираем по несколько кусочков хлеба для каждой модели. Вчера такой моделью была одиннадцатилетняя девочка с красивыми черными глазами. Все время, пока мы работали, ребенка трясло, и нам было трудно ее рисовать. Кто-то предложил дать ей что-нибудь поесть. Маленькая девочка с трепетом проглотила только часть хлеба, который мы собрали для нее, а остальное аккуратно завернула в газету. «Это для моего младшего брата, – сказала она. – Он ждет дома, когда я ему что-нибудь принесу».

После этого она спокойно просидела весь сеанс рисования. Однажды нам пришлось выносить из класса старика: он потерял сознание от голода и не мог даже доесть хлеб, который мы ему дали.

4 апреля, 1941

Число профессиональных школ и курсов в гетто увеличивается. Организация ORT[28] открыла специальные курсы для девочек под руководством Ромы Брандес, жены адвоката и лидера еврейских социалистов, бежавшего за границу. Эти курсы охватывают следующие специальности: пошив женской одежды, детская одежда, перчаточное дело, шляпное дело, женские сумки и искусственные цветы. ORT выделил два зала на улице Лешно, 13, и улице Налевки, 13, для этих курсов. Моя сестра Анна[29] записалась на курс детской одежды. В расписании два занятия – одно утром и еще одно после обеда, и их посещает большое количество девочек. Они делают обувь для детских домов, где почти все дети ходят босиком. Поскольку кожи не найти, в гетто собирают старые фетровые шляпы, затем их приносят в школу, где их чистят и превращают в обувь разного вида. Для подошв студенты используют два-три слоя войлока или кожу от старых ботинок, подаренных для этой цели зажиточными обитателями гетто. Девочки работают охотно, потому что знают, сколько замерзающих ножек ждут плодов их труда, и никто не хочет получать за эту работу деньги.

Жители Варшавского гетто на улице за ограждением из колючей проволоки. 1941 год

В целом детям уделяется много внимания. Во многих домах есть специальные комитеты, помогающие обеспечивать бедных сирот. В нашем собственном доме каждую пятницу варят специальный котелок супа для детской больницы Маттиаса Берсона[30] на улице Сенная. Существуют различные другие организации для детей. Особой популярностью пользуется так называемый Ложечный комитет, собирающий два раза в неделю по ложке сахара или по две ложки муки и каши с каждого жильца в данном доме. Также собирают картофель, морковь, свеклу, капусту и другие продукты питания.

Молодежный кружок нашего дома на улице Сенная, 41, помогает детскому дому доктора Януша Корчака. Каждый день мы назначаем для сбора пожертвований двух наших членов, и все, даже те, кто сам нуждается в помощи, охотно жертвуют на подопечных доктора Корчака. Имена участников и их вклады включаются в список, который вывешивается на дверях.

Детские дома теперь живут почти исключительно на такие сборы, потому что различным общественным организациям приходится заниматься тысячами бездомных беженцев, ежедневно прибывающих в гетто.

9 апреля, 1941

Наша театральная группа продолжает свои выступления. Сейчас все знают, что молодежь Маленького гетто собирается каждый понедельник, чтобы посмотреть шоу LZA. Теперь мы старая опытная компания. Вначале таких групп было много, но большинство из них просуществовало недолго.

На улице Сенная, 16, в доме, где проходят наши уроки графики, открылось новое кафе под руководством Татьяны Эпштейн. Официантками работают дамы из высшего общества. Здесь выступают известные артисты, в том числе виртуоз Владислав Шпильман. Через несколько дней в этом кафе пройдет конкурс молодых талантов. Призом станем недельный контракт артиста в кафе с хорошей зарплатой. Я тоже записала свое имя среди конкурентов.

14 апреля, 1941

Наше сегодняшнее выступление стало для меня большим опытом. Я предложила выбрать для пасхальной даты что-нибудь из Агады[31], и, поскольку я лучшая ученица по ивриту в нашей группе, мне была оказана честь произнести проклятия. Следуя аккомпанементу фортепиано с четко выраженным ритмом, я громким голосом назвала десять казней, которые каждый еврей в гетто желает нацистам. Вся аудитория повторила слова за мной, и мы вместе молча пожелали, чтобы они поразили новых египтян как можно скорее… хотя пока гнев Божий тяготит Его собственный избранный народ.

20 апреля, 1941

Конкурс в кафе имел колоссальный успех, и в течение трех дней помещение было забито под завязку. Вручали призы за пение, танцы, декламацию и исполнение на инструментах.

Станислава Рапель, ученица Янины Прушицкой, получила первую премию за танцы. Шестилетний мальчик, ученик Владислава Шпильмана, взял первую премию по классу фортепиано. Этот маленький мальчик – настоящий гений и опытный виртуоз. Я получила первый приз за исполнение легких джазовых песен на английском языке, и, как обычно, мне аккомпанировал Ромек Ковальский.

Вручение призов проходило в атмосфере огромного азарта и энтузиазма. В состав жюри, вручавшего награды, вошли Владислав Шпильман, известная певица Елена Островская, редактор Штефан Помпер, жена архитектора Белы Гельбарда, известного как щедрый меценат, и Татьяна Эпштейн, владелица кафе.

В гетто кипит культурная жизнь. На улице Новолипье под руководством актрисы Дианы Блюменфельд, жены Йонаса Туркова, работает крошечный еврейский художественный театр под названием «Азазель». На улице Новолипки, которая проходит параллельно Новолипью, Камерный театр дает представления на польском языке. Последние четыре недели они ставят популярную комедию «Прием доктора Бергхофа с двух до четырех» чешского драматурга Полачека[32]. Главные актеры этого театра Михал Знич, Александр Борович и Владислав Гличинский.

Большим успехом пользуется театр «Фемина» на улице Лешно. Там можно увидеть Александра Миновича, Хелену Островскую, Францишку Мэн (занявшую первое место на международном танцевальном конкурсе), Кинельского, Прушицу и ее балет, Ноэми Вентланд и многих других знаменитостей, о еврейской национальности которых до войны никто и не знал. У «Фемины» смешанный репертуар ревю и оперетты. Недавно они поставили «Барона Киммеля»[33] и ревю, в котором почетное место отводилось пародиям и песням о юденрате. Слышались там и резкие сатирические замечания, направленные против «правительства» гетто и его «министров». В них было много метких отсылок к некоторым господам бюрократам из общинной администрации, но в целом мне казалось, что позиция этой группы преувеличена и, может быть, даже несправедлива, особенно по отношению к председателю общины инженеру Чернякову, положение которого далеко не завидное.

Кирпичная стена Варшавского гетто, разделяющая площадь Железных ворот, с видом на разбомбленный Любомирский дворец (слева) на «арийской» стороне города.

Май 1941 года

Да, Черняков часто ездит на машине на встречу с губернатором Франком[34], но каждый раз он возвращается из этих поездок совершенно разбитым. На нем лежит тяжелое бремя ответственности за все, что происходит в гетто. Например, если немцы обнаруживают, что кто-то распространяет нелегальные газеты, они сразу же берут заложников из числа членов администрации общины, которую они намеренно расширили и в которую теперь входят наиболее видные личности. Эти люди проявляют необыкновенную гордость и мужество и часто расплачиваются за это жизнью. Все это, конечно, не подходящая тема для сатиры.

Президент Черняков проживает на улице Электоральная, 26. Я часто бываю в этом доме, потому что там живет мой друг, но я никогда не встречалась с президентом ни на лестнице, ни на улице. Он редко выходит из дома, так как полностью поглощен своими тяжелыми делами. Посетить его нелегко: нужно преодолеть несколько секретарей и секретарш у зарешеченных окон и пройти через различные кабинеты. Чтобы попасть к президенту, частному гражданину часто приходится ждать три недели. Со временем желанная беседа теряет смысл, и горе-проситель отказывается от своей очереди.

Мне представилась возможность видеть президента Чернякова во время его визитов в нашу школу. Это высокий, коренастый мужчина с широким решительным лицом. Он всегда одет в черное и носит очки. У него острый, но мягкий взгляд. Я никогда не видела, чтобы он улыбался, но это вполне естественно, учитывая его тяжелые обязанности. Ежедневно иметь дело с немцами и в то же время терпеть жалобы и упреки голодающего, озлобленного и недоверчивого населения – конечно, незавидная задача. Меня не удивляет, что он всегда такой мрачный.

Всякий раз, когда Черняков посещает нашу школу, его сопровождает инженер Яшунский, директор общинной сети школ. Яшунский почти такой же высокий, как Черняков, у него бородка и густые брови, из-за которых его мягкое лицо кажется еще более мягким. Он человек широких знаний и проявляет большой интерес к нашей работе.

Когда они приходят, то осматривают портреты, рисунки, современные шрифты, чертежи зданий и технические эскизы. Едва ли мы сами осознаем, какого большого прогресса достигли мы за короткое время. Лично я при поступлении в школу не умела держать карандаш, но за эти два месяца я многому научилась.

27 апреля, 1941

Сегодня нашу школу в очередной раз посетили немцы. В последнее время они приезжают все чаще и чаще. Как только их серая машина выезжает на нашу улицу и мы видим в окно, как из нее выходит группа офицеров в желтой форме СА (то есть штурмовые отряды. – Прим. переводчика) с красными повязками и свастикой, в нашем классе начинается большая суматоха. Учителя выбирают лучшие работы учеников из папок. Мы спешно надеваем повязки, которые нужно носить даже поверх платьев и свитеров. Все быстро приводится в порядок. Не дай бог немцам найти хоть клочок бумаги на полу.

Они входят нагло, твердой поступью. В комнате царит гробовая тишина. Гостей встречает инженер Гольдберг, наш преподаватель, отлично знающий немецкий язык. Он отвечает на все их вопросы и показывает им лучшие рисунки. Немцев не интересуют ни иллюстрации, ни архитектурные чертежи – больше всего внимания они уделяют техническим чертежам, которые долго рассматривают и которые тщательно анализируют. Перед уходом они осматривают наши нарукавные повязки и, если находят хоть немного помятую, ругаются и угрожают закрыть школу. Как только серая машина уезжает, мы вздыхаем с облегчением и продолжаем работу.

20 мая, 1941

По ту сторону колючей проволоки весна берет верх. Из своего окна я вижу молодых девушек с букетами сирени, идущих по арийской части улицы. Я даже чувствую нежный аромат распустившихся бутонов. Но в гетто нет признаков весны. Здесь солнечные лучи поглощает тяжелая серая мостовая. На нескольких подоконниках прорастают длинные тощие стебли лука, скорее желтые, чем зеленые. Где мои прекрасные весенние дни прежних лет, веселые прогулки в парке, нарциссы, сирень и магнолии, заполнявшие мою комнату? Сегодня у нас нет ни цветов, ни зелени.

Ребенок лежит на тротуаре в Варшавском гетто.

Май 1941 года

Это моя вторая весна в гетто. В овощных фургонах на улицах виднеются только грязная репа да прошлогодняя морковка. Рядом с ними фургоны, полные вонючки – крошечных рыбешек в состоянии разложения. Фунт их стоит один злотый. Эта рыба теперь составляет самый важный продукт питания в гетто. Единственный продукт, который немцы разрешают свободно продавать. Конечно, на Шаббат должны быть мясо, курица и даже настоящий карп. На базаре на улице Лешно есть все, что душе угодно, но курица стоит двадцать злотых за фунт. Кошерное мясо и рыба еще дороже – позволить себе такую роскошь могут только те, у кого есть большой запас наличности, а таких в гетто остается очень мало.

Общественные кухни пока еще открыты, и там можно за тридцать грошей получить тарелку супа, состоящего из горячей воды с плавающей в ней картошкой. У общинной администрации также есть кухня для своих сотрудников, где подают суп с кашей, но это стоит один злотый.

Продовольственный отдел администрации общины возглавляет Авраам Гепнер. Он контролирует различные фабрики, которые недавно открылись в гетто для производства продуктов питания, в том числе «меда» и мармелада. Этот мармелад производят из моркови и свеклы, подслащенных сахарином. «Мед» делается из желто-коричневой патоки. Единственным достоинством этого продукта является его естественная сладость. Но кусок хлеба с таким медом большинству людей совсем не по карману.

А еще в гетто есть вот что – появились новые кафе и дорогие гастрономы, где можно купить все. На улицах Сенная и Лешно можно увидеть женщин в элегантных пальто и платьях, сшитых лучшими портнихами. В гетто даже есть свои модные стили. Большинство женщин носят длинные жакеты без воротников и лацканов, так называемые «французские блейзеры», и пышные юбки. Шляпы в основном маленькие, круглые и очень высокие. Высокие пробковые каблуки тоже очень модны. Самые стильные цвета – серый и темно-красный. В хорошую погоду можно заметить платья из французского шелка с большими цветами.

Модная толпа собирается в кафе «Штука» («Арт», или «Искусство») на улице Лешно, это самое популярное заведение в гетто. За элегантно накрытыми столами под звуки блестящего оркестра развлекается высший свет гетто. Как и до войны, они сплетничают и обсуждают последнюю моду. Здесь можно услышать певицу Веру Гран, пользующуюся огромным успехом. На Лешно есть много других кафе. Владислав Шпильман играет в кафе «Под Фонтанна» («Под фонтаном»).

В Маленьком гетто на улице Огродовая открылось садовое кафе «Байка» («Сказка»). Столы снаружи, немного травы и два дерева. Это кафе расположено на месте полностью разбомбленного дома. В стороне стоит стена с прожженными оконными проемами. Отличный фон. Рядом находится «пляж» – участок земли, на котором расставлено несколько шезлонгов. За два злотых здесь можно целый день греться на солнышке. Купальники обязательны, видимо, для того, чтобы создать атмосферу настоящего пляжа.

Места, ранее занятые разбомбленными домами, используются в различных целях для расширения жилого пространства гетто. В этом отношении очень энергично работает недавно созданное общество «Топороль»[35]. Целью этого общества является популяризация садоводства среди населения. Община реквизировала все свободные земельные участки и передала их «Топороль». Сотни юношей и девушек обрабатывают землю, на которой стояли разбомбленные дома, – как во дворах, так и на улицах.

Кроме того, немецкие власти разрешают ежедневно покидать гетто большой группе добровольных сельскохозяйственных рабочих для обработки полей за городом. Работа дает возможность молодежи гетто подышать свежим воздухом. Большинство членов этих групп – молодые сионисты, которые верят, что каким-то чудом им удастся попасть в Палестину. Поэтому они рады набраться сельскохозяйственного опыта[36].

Я с чувством гордости смотрю на ряды мальчишек и девчонок, которые маршируют по улицам гетто, возвращаясь с работы на улицу. Все они загорели на солнце и выглядят посвежевшими благодаря воздуху свободы, которым они дышали в полях за городом. Из их рюкзаков торчат красные редиски и золотистые молодые морковки. Каждый несет по буханке свежего хлеба, полученного от крестьян. Официально хлеб извне ввозить запрещено, но в данном случае немцы смотрят на это сквозь пальцы, потому что им нужна рабочая сила этих молодых людей.

«Топороль» старается посадить в гетто как можно больше овощей. На рынке появился первый редис, выращенный на земле гетто. Эти местные овощи облегчают продажу ввозимой контрабандой зелени. Кое-где на телегах можно увидеть небольшое количество шпината, а в некоторых витринах появилась даже барская спаржа по восемь злотых за фунт. И много молодого лука по двадцать грошей за пучок. Его высаживают в горшках и ящиках, на крышах и подоконниках, во всевозможных уголках.

5 июня, 1941

В гетто появилось новое средство передвижения. Этим утром из окон нашей школы на Сенной я видела, как проехал первый троллейбус, запряженный лошадьми. Один из наших старших учителей шутливо заметил, что он, должно быть, молодеет: вдруг возвращаются дни его детства, когда в Варшаве были только конные троллейбусы. Я в то время еще не родилась, и единственное, о чем я думаю, когда вижу такой транспорт, что сейчас времена Наполеона.

Эти омнибусы 1941 года называются «Кон-Геллерс», по именам двух партнеров, Кона и Геллера, которые основали омнибусную корпорацию. Они представляют собой деревянные вагоны с окнами и похожи на обычные троллейбусы, но верхняя часть у них окрашена в желтый цвет, нижняя – в синий, а посередине белая звезда Давида с надписью TKO (польское сокращение от «Компания омнибусных перевозок» (Company of Omnibus Transportation)). Это транспортное средство движется на высоких колесах и производит впечатление гигантской желто-синей повязки. Водитель и кондуктор носят специальную темную форму. Цена билета двадцать грошей. Часто водитель останавливает омнибус посреди пути, чтобы «дозаправиться», то есть напоить двух изможденных потных кобыл, которые едва успевают тащить переполненную машину.

Житель Варшавского гетто с маленькой дочерью.

Май 1941 года

Омнибусы являются частным предприятием, и помимо Кона и Геллера есть ряд более мелких акционеров, но говорят, что главными партнерами являются господа из гестапо, давшие разрешение на этот бизнес.

Тем временем стены гетто растут все выше и выше. Заборы из колючей проволоки постепенно сменяются стенами из красного кирпича[37]. В тех местах, где еврейский квартал отделяется от арийской стороны только колючей проволокой, висят таблички с надписью: «Seuchensperrgebiet – Nur Durchfahr Gestattet»[38]. Это предупреждение для немецких солдат, чтобы они не входили в запретную зону, которая якобы является очагом инфекционных заболеваний.

Еврейской общине самой приходится поставлять строительные материалы для стен гетто.

С этой целью совет общины сформировал специальный комитет, которому было присвоено название Instandhaltung der Seuchensperrmauern («Содержание стены против эпидемий»). Возглавляет этот комитет инженер Мечислав Лихтенбаум. Сейчас набирают рабочих для доставки кирпича к местам достройки стен. Комитет берет кирпичи из полностью разбомбленных домов, и выбор у него большой. Мой молодой дядя, двадцатишестилетний Перси, собирает эти кирпичи на разрушенных зданиях. Работа опасная, а заработок всего десять злотых в день, чего едва хватает на два фунта черного хлеба. Надсмотрщикам за сносом платят гораздо больше, но, чтобы стать надсмотрщиком, надо иметь «руку».

Моему другу Ромеку Ковальскому удалось получить такую работу. Ему пришлось бросить курсы рисования и искать работу из-за тяжелого материального положения. Его отец погиб во время осады Варшавы, и теперь он должен содержать мать и младшую сестру. Пока у них было что продавать, они как-то обходились, но теперь драгоценностей и мехов нет, и Ромеку приходится работать. К счастью, инженер Лихтенбаум – его родственник, поэтому Ромек без труда устроился на работу надсмотрщиком.

Его задача – следить за тем, чтобы другие быстро работали. Очень часто кирпичи берут из зданий на арийской стороне. Тогда Ромек ведет свою группу рабочих мимо немецкого сторожевого поста у стены гетто и сообщает о количестве рабочих нацистской охране. Он отвечает за них, и при возвращении должен присутствовать полный состав. Он также должен следить за тем, чтобы никто ничего не проносил в гетто контрабандой. Если у его рабочих найдут что-либо, он, как и сам контрабандист, подлежит смертной казни. Он работает по двенадцать часов в сутки, с семи утра до семи вечера. Когда он возвращается домой, он едва передвигает ноги.

Ромек огорчен этой ситуацией. Он хочет чему-то научиться, делать что-то стоящее в своей жизни. Он мечтает быть архитектором, строить дома, а не сносить их, как ему приходится это делать сейчас. Именно он должен добывать материал, которым можно замуровать своих братьев и себя в живой могиле.

Если Ромек не слишком устал, то мы вечером выходим на прогулку. Теперь комендантский час начинается в девять, а не в восемь, как раньше. Мы идем по тающему асфальту раскаленных улиц, настроение у нас плохое, унылое. На что нам надеяться? Если война продлится еще год, у нас просто кончатся силы. Те, у кого еще остается запас денег, не будут иметь их через год. Кто-то уйдет раньше, кто-то позже: в стенах гетто ни для кого нет надежды.

Я пытаюсь подавить эти мысли, но Ромек снова и снова повторяет: «Я чувствую, что не доживу до конца войны». Напрасно я пытаюсь его утешить. Он горько улыбается в ответ на мои ободряющие слова, указывает на полумертвых бездомных на улицах и говорит: «Через несколько недель ты увидишь среди них и меня». Я пытаюсь отвлечь его от таких черных мыслей, но в глубине души знаю, что он прав.

Время от времени мы ходим в театр. В прошлое воскресенье мы посетили утренний концерт Марии Айзенштадт в «Фемине». Ей девятнадцать лет, она шатенка, среднего роста и не особенно хорошенькая, но у нее необыкновенный голос, и ее называют «соловьем гетто». Она дочь бывшего хормейстера синагоги на улице Тломацкого, который теперь руководит симфоническим оркестром гетто. Хотя она начала появляться на публике всего несколько недель назад, она добилась огромной популярности. На ее первом концерте, на котором присутствовали и мы с Ромеком, огромный зал «Фемины» был полон. Она спела несколько старинных французских песен Беранже и «Аллилуйя» Моцарта[39]. Было приятно видеть, как она стоит на сцене рядом с отцом, который дирижирует оркестром из двадцати человек. Зал взорвался восторженными аплодисментами, ей пришлось повторить несколько номеров. После концерта ей подарили три или четыре букета великолепных цветов, которые, вероятно, были ввезены контрабандой с арийской стороны, потому что в цветочных магазинах на улице Лешно розы и лилии не купить.