15 ноября, 1940
Сегодня официально создано еврейское гетто. Евреям запрещается выезжать за границы, образованные определенными улицами. Началось значительное волнение. Наши люди нервно снуют по улицам, шепча разные слухи, один фантастичнее другого.
Работы по возведению стен высотой три метра уже начались. Еврейские каменщики под присмотром нацистских солдат кладут кирпич на кирпич. Надсмотрщики бьют тех, кто работает недостаточно быстро. Это заставляет меня вспомнить библейское описание нашего египетского рабства. Но где тот Моисей, который освободит нас от наших новых оков?
В конце тех улиц, где движение остановлено не полностью, стоят немецкие часовые. Немцам и полякам разрешен вход в изолированный квартал, но они не имеют права вносить сюда какие-либо посылки. Перед всеми нами маячит призрак голодной смерти.
20 ноября, 1940
Улицы пусты. В каждом доме проходят внеочередные собрания. Напряжение потрясающее. Некоторые люди требуют организовать акцию протеста. Это голос молодежи; старшие же считают это опасной идеей. Мы отрезаны от мира. Нет ни радио, ни телефонов, ни газет. Только в больницах и польских полицейских участках, расположенных внутри гетто, разрешено иметь телефоны.
Евреям, которые жили на арийской стороне города, было приказано выселиться до 12 ноября. Многие ждали до последнего момента, надеясь, что немцев с помощью протестов или взяток можно будет склонить к отмене приказа о создании гетто. Но так как этого не произошло, то многие наши люди были вынуждены немедленно покинуть свои прекрасно обставленные квартиры и прибыть в гетто лишь с несколькими узлами в руках.
Христианским фирмам в пределах изолированного еврейского квартала разрешили временно остаться, если они находятся здесь в течение не менее двадцати пяти лет. Многие польские и немецкие фабрики расположены в пределах гетто, и поскольку там работают наши же люди, у нас мало контактов с внешним миром.
22 ноября, 1940
Гетто находится в изоляции уже целую неделю. Стены из красного кирпича в конце улиц гетто стали значительно выше. Наш убогий поселок гудит как улей. В домах и во дворах, где нет ушей гестапо, люди нервно обсуждают истинные цели нацистов, которые они преследуют, создавая изоляцию еврейского квартала. Как мы будем получать провизию? Кто будет поддерживать порядок? А может быть, так действительно будет лучше и, может быть, нас оставят в покое?
Сегодня днем все члены нашей группы LZA собрались у меня дома. Сидя в ступоре, мы не знали, что предпринять. Теперь все наши усилия бесполезны. Кому сейчас интересен театр? Все думают об одном и только об одном – о гетто.
15 декабря, 1940
Жизнь продолжается. Моей маме как американке до сих пор разрешено выходить за ворота гетто. Уходя, она показывает свой паспорт, и нацистский охранник, возвращая американский документ, с большим уважением отдает ей честь.
В последнее время мама уже совершила несколько таких выходов, выполняя всевозможные поручения для своих друзей. Они особенно благодарны, когда ей удается отправить их письма за границу, потому что почтовые отделения в гетто такие письма не принимают. Будучи гражданкой США, она может без особого труда отправлять письма с немецкой почты. В окошке проверяют ее паспорт – имя отправителя письма должно быть таким же, как в паспорте. Могу себе представить удивление людей за границей, когда они видят, что в письмах от их ближайших родственников в качестве отправителя указано незнакомое имя.
Территория Варшавского гетто в 1940 году
Служба помощи американской колонии в Варшаве находится на улице Мокотовская, 14. Раз в месяц все американские граждане получают большой пакет продуктов на сумму одиннадцать злотых, но его реальная стоимость составляет триста, и он часто содержит предметы, которые нельзя достать нигде ни за какие деньги.
Вопрос о добыче продуктов становится все более актуальным. По официальным продовольственным карточкам дают от одного до четверти фунта хлеба в день, одно яйцо в месяц и два фунта овощного джема (подслащенного сахарином) в месяц. Фунт картофеля стоит один злотый. Мы забыли даже вкус свежих фруктов. Ничего нельзя ввозить из арийских районов, хотя там всего в избытке. Но голод и жажда наживы сильнее всех наказаний, грозящих контрабандистам, и контрабанда теперь постепенно становится важной отраслью экономики.
Сенная, образующая одну из границ гетто, отделена стенами только от пересекающих ее улиц; дома, дворы которых выходят на улицу Злотая (Злотая параллельна Сенной), на так называемую «другую сторону», временно отделены от внешнего мира колючей проволокой. Через эти места и идет большая часть контрабанды. Наши окна выходят на такой двор. Всю ночь там суматоха, а к утру на улицах появляются тележки с овощами и в магазинах продают хлеб. Есть даже сахар, масло, сыр – разумеется, по высоким ценам, потому что люди рисковали жизнью, чтобы получить все это. Иногда подкупают часового-немца, и через ворота проезжает целый фургон, набитый всевозможным товаром.
Немцы потребовали от администрации еврейской общины принять меры по пресечению контрабанды. Они также приказали сформировать еврейскую милицию для помощи польской полиции в поддержании порядка в гетто. Община пытается набрать две тысячи трудоспособных мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет. Предпочтение отдается ветеранам войны. Также необходим высокий образовательный стандарт – как минимум школьный аттестат.
22 декабря, 1940
Еврейская полиция – свершившийся факт. Кандидатов оказалось больше, чем требовалось. Их выбирал специальный комитет, и «рука» сыграла важную роль в их выборе. В самом конце, когда оставалось всего несколько должностей, помогли и деньги… Даже на Небесах не все святые[22].
Главным комиссаром полиции гетто является полковник Шеринский, новообращенный еврей, который до войны служил начальником полиции Люблина. Ему подчиняются три помощника комиссара: Гендель, Лейкин и Фирстенберг, которые вместе образуют высший полицейский совет. Затем идут районные коменданты, районные начальники (области делятся на районы) и, наконец, рядовые полицаи, выполняющие рутинные обязанности.
Их униформа состоит из темно-синей полицейской фуражки и военного ремня, к которому прикреплена резиновая дубинка. Над козырьком фуражки металлический значок со звездой Давида и надписью Jüdischer Ordnungsdienst (Служба еврейского ордена). На синей ленте вокруг фуражки специальными знаками указан полицейский чин: один круглый жестяной диск размером с ноготь большого пальца – полицейский, два – старший полицейский, три – начальника участка; одна звезда – региональный комендант, две звезды – для трех помощников комиссара и четыре для самого комиссара.
Как и все остальные евреи, еврейские полицейские должны носить белую повязку с синей звездой Давида, но, кроме того, они носят желтую повязку с надписью Jüdischer Ordnungsdienst (еврейская полиция (нем.). —Прим. переводчика). Они также носят металлические значки со своими номерами на груди.
В обязанности этих новых еврейских полицейских входит охрана ворот гетто вместе с немецкими жандармами и польскими полицейскими, регулирование движения на улицах гетто, охрана почтовых отделений, кухонь и общинной администрации, а также выявление и пресечение контрабандистов. Самая трудная задача еврейской полиции – обуздание нищих, она фактически состоит в том, чтобы перегонять их с одной улицы на другую, потому что больше с ними ничего не сделать, тем более что их число растет с каждым часом.
Главное управление полиции, так называемое KSP[23], находится на улице Огродовая, 15; пять региональных отделений расположены на улицах Тварда, Огродовая, Лешно, а также на улице Геся возле Налевки и рядом с еврейским кладбищем.
Я испытываю странное и совершенно нелогичное чувство удовлетворения, когда вижу на перекрестке полицейского-еврея – таких полицейских в довоенной Польше не знали. Они с гордостью управляют движением, которое вряд ли нуждается в управлении, поскольку оно состоит только из редких повозок, запряженных лошадьми, нескольких извозчиков и катафалков – последние являются наиболее частыми транспортными средствами. Время от времени, совершенно не обращая внимания на указания полицейских-евреев, проносятся машины гестаповцев, и им все равно, если они сбивают людей.
24 декабря, 1940
Наше второе военное Рождество. Из моего окна, которое выходит на арийскую сторону, я вижу зажженные рождественские елки. Но даже маленькие сосенки продавались в гетто сегодня утром втридорога. Их привезли контрабандой вчера. Я видела дрожащих людей, спешащих домой с прижатыми к груди деревцами. Это были новообращенные или христиане в первом поколении, которых нацисты считают евреями и которых они заключили в гетто.
25 декабря, 1940
Сегодня в гетто появилась новая группа еврейских чиновников в форме. Они входят в состав специальной Комиссии по борьбе со спекулянтами, задачей которой является регулирование цен на различные товары. Некоторое время эта организация функционировала тайно, но теперь ее узаконили. Эти чиновники носят такие же фуражки, как и полицейские-евреи, но с зеленым околышем, а вместо желтых повязок полицейских они носят бледно-лиловые с надписью «Борьба со спекулянтами».
Если отношение еврейского населения к еврейским полицейским является сердечным, то к этим новым чиновникам относятся с заметной настороженностью, поскольку их подозревают в том, что они являются пособниками гестапо. Их организация получила прозвище «Тринадцать», потому что ее офис находится на улице Лешно, дом 13. Ее начальником является комиссар Штернфельд, а основными сотрудниками – Ганцвайх, Роланд Шпунт и адвокат Зайер из Лодзи.
В гетто есть еще одна группа еврейских чиновников в форме – работники скорой помощи, у которых синие околыши на фуражках и синие нарукавные повязки. Еще один отряд – гробовщики в черном; таких нанимают частные компании, среди которых наиболее популярна «Пинкерт», находящаяся рядом с домом общины на Гжибовской, и фирма Виттенберга, расположенная прямо через дорогу. В наши дни не так-то просто даже перейти в иной мир. Похороны ужасно дорогие, а участок на переполненном еврейском кладбище стоит дороже золота.
Тем временем жизнь в гетто налаживается. Работа помогает забыть обо всем, а работу здесь найти несложно. Открылось множество мастерских и фабрик, производящих всевозможные изделия, которые никогда раньше в Варшаве не делали.
Еврейские мужчины, арестованные немецкой полицией для принудительного труда, сопровождаются по улице Краковского предместья на рабочее место.
Варшава, март 1940
Наша театральная группа получила несколько приглашений на выступления в кафе. У нас также есть собственный зал, и мы намерены давать регулярные представления два или три раза в неделю во второй половине дня. Мы арендовали танцевальную школу Вейсмана на улице Панская, хотя до войны она имела сомнительную репутацию, потому что там собирался варшавский преступный мир. Жители квартала когда-то называли этот зал «старым заведением». Но теперь у нас есть своя публика, которая не станет обращать внимания на дурную славу зала и будет ходить на наши шоу, где бы их ни давали. Более того, во всем так называемом Маленьком гетто, что между улицами Сенная и Лешно, лучшего зала просто нет.
Путь из Малого гетто в Большое гетто начинается на углу улиц Хлодная и Желязная. Только проезжая часть, отделенная от остальной улицы Хлодная стенами с каждой стороны, считается частью гетто. Посередине улицы есть выход на улицу Желязная. Этот выход особенно хорошо охраняется нацистским жандармом, вооруженным автоматом, и двумя полицейскими – евреем и поляком.
2 января, 1941 года
Наши новогодние шоу неожиданно собрали огромную аудиторию. Зал был набит до отказа. Поскольку 31 декабря совпало с последним днем Хануки, мы импровизировали сцену, изображающую героическую битву Маккавеев, в которой содержалось много намеков на современность. Мы зажгли на сцене восемь свечей. Публика восторженно аплодировала, и в зале почти не было сухих глаз.
Все наши утренники проходят с большим успехом. Половина выручки идет в комитет по делам беженцев, потому что поток бездомных беженцев по-прежнему огромен.
4 января, 1941
Гетто покрылось глубоким снегом. Холод ужасный, и ни одна из квартир не отапливается. Куда бы я ни отправилась, я везде вижу людей, закутанных в одеяла или ютящихся под перинами, конечно, если немцы еще не забрали все эти теплые вещи для своих солдат. Лютый холод делает нацистских зверей, охраняющих входы в гетто, еще более свирепыми, чем обычно. Чтобы согреться, они шатаются взад-вперед по глубокому снегу, время от времени открывают огонь, и среди прохожих много жертв. Другие охранники, которым наскучило дежурство у ворот, устраивают себе развлечения. Например, выбирают жертву из числа случайных прохожих, приказывают человеку броситься в снег лицом вниз, а если он еврей с бородой, то сдирают ее вместе с кожей, пока снег не становится красным от крови. Когда такой нацист в плохом настроении, его жертвой может стать и полицейский-еврей, который стоит с ним на страже.
Я сама видела вчера, как нацистский жандарм «упражнял» полицейского-еврея возле перехода из Малого в Большое гетто на улице Хлодная. В конечном итоге у молодого человека перехватило дыхание, но нацисты все равно заставляли его падать и подниматься, пока он не рухнул в лужу крови. Потом кто-то вызвал «Скорую помощь», и полицейского-еврея положили на носилки и увезли на ручной тележке. На все гетто всего три машины «Скорой помощи», поэтому в основном используются ручные тележки. Мы называем их рикшами[24].
Прошлой ночью мы пережили несколько часов смертельного ужаса. Около 23:00 группа нацистских жандармов ворвалась в комнату, где проходило заседание нашего домового комитета. Нацисты обыскали мужчин, забрали все найденные деньги, а затем приказали женщинам раздеться, надеясь найти спрятанные бриллианты. Наш субарендатор, миссис Р., оказавшаяся там, мужественно запротестовала, заявив, что не будет раздеваться в присутствии мужчин. За это она получила звонкую пощечину и подверглась еще более жесткому обыску, чем другие женщины. Женщин продержали обнаженными более двух часов, в то время как нацисты приставляли револьверы к их груди и половым органам и угрожали всех их расстрелять, если они не достанут откуда-то доллары или бриллианты. Звери не уходили до 2 часов ночи, получив скудную добычу в виде нескольких часов, каких-то ничтожных колец и небольшой суммы в польских злотых. Они не нашли ни бриллиантов, ни долларов. Жители гетто каждую ночь ожидают таких нападений, но это не прекращает заседаний домовых комитетов.
30 января, 1941
Сегодня мы провели первое собрание Молодежного клуба нашего квартала на улице Сенная. Подобные клубы образовались на всех улицах гетто[25]. Мы избрали президентом Манфреда Рубина, интеллигентного молодого еврейского беженца из Германии, который приехал в Польшу незадолго до войны.
Инженер Стикгольд приветствовал нас от имени домовых комитетов улицы Сенная. Он призывал нас как можно больше учиться и делиться друг с другом не только хлебом, но и знаниями. Каждый член нашей группы сразу начал готовить тему для разговора.
5 февраля, 1941
Среди жителей улицы Сенная началась паника, так как распространился слух о том, что улицу отрежут от гетто якобы из-за развернувшейся здесь широкой контрабанды. Но это, конечно, не настоящая причина, потому что то же самое происходит и на всех пограничных улицах, и если одну улицу перекрыть, то контрабанда просто переберется на следующую. Сами немцы распространяют слухи, что улицу Сенная оставят еврейским жителям, если те заплатят взнос. Наверняка это и есть реальная причина угрозы: немцы хотят получить крупную сумму денег от жителей гетто.
А тем временем медленно падает снег, и мороз рисует на оконных стеклах дивные цветочные узоры. Я мечтаю о санях, скользящих по льду, о свободе. Буду ли я когда-нибудь снова свободна? Я стала очень эгоистичной. Пока что я еще согрета и ем, но кругом столько нищеты и голода, что я начинаю чувствовать себя очень несчастной.
Иногда я быстро хватаю пальто и выхожу на улицу. Я смотрю на синие от холода лица прохожих. Я стараюсь сохранить в памяти вид бездомных женщин, закутанных в лохмотья, и детей с обветренными и замерзшими щеками. Они прижимаются друг к другу, надеясь хоть так согреться. В подворотнях стоят уличные торговцы, предлагая на продажу конфеты и табак. У них за плечами небольшие коробки. Эти коробки вмещают несколько пачек сигарет и горсть леденцов, приготовленных без грамма сахара и подслащенных сахарином.
Трамвайный вагон с табличкой «Только для евреев».
Варшава, октябрь 1940 года
Через витрину в магазине я вижу отражения разных людей. А вот знакомая теперь мне картина: бедняк входит, чтобы купить четверть фунта хлеба, и выходит. На улице он нетерпеливо вырывает кусок из клейкой массы и кладет в рот. Выражение довольства растекается по всему его лицу, и через мгновение весь кусок хлеба исчезает. Теперь его лицо выражает разочарование. Он роется в кармане и достает последние медные монеты… на покупку не хватит. Все, что он может сделать сейчас, это лечь на снег и ждать смерти. Может быть, он пойдет в администрацию сообщества? Бесполезно. Таких, как он, уже сотни. Женщина за столом, которая принимает их и слушает их историю, выражает сочувствие. Она вежливо улыбается и просит их вернуться через неделю. Каждый должен дождаться своей очереди, но немногие из них проживут неделю. Голод погубит их, и каждое утро на снегу будет лежать очередное тело старика с синим лицом и сжатыми кулаками.
Какие последние мысли у таких людей и что заставляет их так туго сжимать кулаки? Наверняка они бросают последний взгляд на витрину магазина через дорогу от того места, где они легли умирать. В этой витрине они видят белый хлеб, сыр и даже пирожные и погружаются в последний сон, мечтая откусить от буханки хлеба.
С каждым днем таких «мечтающих о хлебе» на улицах гетто становится все больше. Их глаза затянуты туманом, принадлежащим другому миру… обычно они сидят напротив витрин продовольственных магазинов, но их глаза уже не видят хлеба, который лежит за стеклом, будто в каком-то далеком, недосягаемом раю.
Когда я смотрю на все это, мое сердце переполняется горем, но затем я возвращаюсь в теплую комнату, где ощущаю аппетитные запахи готовящейся хорошей еды. Мои мечты о свободе исчезают. Я хочу есть. Теперь мое единственное желание – наполнить желудок.
15 февраля, 1941
Улицы гетто перекрывают одну за другой. Теперь для этой работы используются только поляки. Нацисты больше не доверяют еврейским каменщикам, которые умышленно кладут во многих местах битые кирпичи, чтобы провезти контрабандой еду или сбежать на другую сторону через дыры.
Теперь стены становятся все выше и выше, и шатающихся кирпичей нет. Сверху они покрыты толстым слоем глины, усыпанной осколками стекла, чтобы люди, пытающиеся убежать, изрезали руки.
Но евреи все же находят способы. Канализационные трубы не перекрыты, и через отверстия в них попадают мешочки с мукой, сахаром, крупой и другими предметами. Темными ночами люди, желая доставить продукты, также пользуются дырами в воротах. Достаточно удалить один кирпич. Для таких отверстий готовят специальные пакеты.
Есть и другие способы. Многие разбомбленные дома расположены на границе между гетто и другой стороной. Подвалы этих домов часто образуют длинные туннели, простирающиеся на три, четыре или пять строений. Через эти туннели осуществляется большая часть контрабанды. Немцы знают об этом, но они не в состоянии контролировать такое движение.
Тем временем нацисты «вырезают» из гетто более крупные и современные жилые дома. Ряд улиц разделен надвое: одна сторона принадлежит гетто, другая – арийской части. Посреди улицы тянется колючая проволока или стоит стена. Мы волнуемся, как бы то же самое не случилось с улицей Сенная, где мы живем, потому что на этой улице самые красивые дома во всем квартале.
17 февраля, 1941
Администрация еврейской общины завершает подготовку к курсу машинного рисунка, архитектуры и графики. Я записалась на него. Я получила напечатанный на машинке проспект, в котором поясняется, что курс открывается по специальному разрешению германских властей и входит в общую программу подготовки слесарей, электротехников и других ремесленников из числа не имеющих специальности молодых евреев. Мы все понимаем, что истинное намерение немцев состоит в том, чтобы подготовить рабочих для своей военной промышленности – рабочих, которые будут трудиться без заработной платы.
Занятия по металлургии и смежным предметам будут проводиться в здании общины на улице Гжибовская, 26, а курсы промышленного черчения будут проходить на улице Сенная, 16, недалеко от моего дома. Мне не придется подвергаться опасности из-за ходьбы по многим улицам, чтобы добраться до школы. Курс продлится шесть месяцев, а плата за обучение составляет двадцать пять злотых в месяц. Существует также ряд стипендий для бедных, но одаренных учеников.
Когда я пошла регистрироваться, то увидела много знакомых лиц, среди них Марк Унгер, мой концертмейстер, и Манфред Рубин, председатель Молодежного комитета нашего блока. Кандидатов почти шестьсот, а вакансий всего несколько десятков. К сожалению, большую роль в отборе студентов играет «рука». Сначала я возражала против нее, но когда поняла, что мои шансы на поступление невелики, то в конце концов решила прибегнуть к тому же средству[26].
20 февраля, 1941
Сегодня я была у одноклассницы из Лодзи, Лолы Рубин. Я восхищаюсь ее мужеством. Эта семнадцатилетняя девушка содержит себя и своего десятилетнего брата. Их родители остались в Лодзинском гетто. Лоле Рубин удалось где-то раздобыть поддельное свидетельство о рождении на христианское имя, и с помощью этой волшебной бумажки она зарабатывает на жизнь. Она часто переходит на арийскую сторону, покупает разные мелочи, которых сейчас в гетто не достать, и перепродает их своим знакомым с хорошей выгодой. Обычно она пересекает демаркационную линию через здание суда на улице Лешно, где судят и евреев, и неевреев. Одна сторона этого здания выходит на улицы Огродовая и Бялая, которые находятся рядом с арийской стороной. Там она смешивается с поляками, подходящими к зданию суда.
Варшавские евреи строят стену, ограждающую гетто.
Ноябрь 1940 года
У Лолы маленькая комната, но она принимает много посетителей. Сегодня я встретила там интересное существо, карлика Микки Мундстака. Ему двадцать четыре года, он из Лейпцига, говорит по-немецки и по-английски. Он рассказал нам удивительную историю своей жизни. В возрасте восьми лет отец взял его в Голливуд. Он был вундеркиндом и появлялся в различных кинофильмах. Чтобы продолжить карьеру, Микки нужно было оставаться ребенком, но поскольку он рос, отец решил сделать ему операцию, чтобы остановить рост. Но это оказалось бесполезным. Появились другие талантливые дети, и кинокарьера Микки подошла к концу. Он покинул Голливуд и вернулся в Германию в 1933 году. Нацисты только что захватили там власть и отправили его отца в концентрационный лагерь в Дахау, где тот и умер. Микки остался один, и несколько месяцев назад его депортировали в Варшаву. Сейчас он живет за счет уроков английского языка.
25 февраля, 1941
Вот уже три дня я хожу на курсы по графическому искусству. Атмосфера приятная. Мне кажется, что каждый день я на несколько часов будто перемещаюсь в другой мир, далекий от страшной жизни гетто. Занятия длятся с девяти утра до половины второго дня и включают в себя как теоретические предметы, так и практические занятия. Теоретические предметы – это история искусства, история архитектуры, история дизайна костюма и различные направления рисования, начиная с геометрических фигур и кончая чертежами, орнаментом и буквами.
Профессорами рисования являются Гильф, венский художник, и Грайфенберг, известный варшавский дизайнер. Геометрию и историю архитектуры преподает инженер Гольдберг, построивший самые современные правительственные здания в Варшаве. Он особенно популярен среди студентов.
На курсах учатся молодые люди разного возраста: младшему – пятнадцать, самому старшему – тридцать. Некоторые из них до войны работали дизайнерами, а некоторые даже были известны как художники. Есть также несколько дипломированных инженеров. Большинство из них мужчины, и на это есть веские причины. В последнее время мужчин-евреев массово сгоняют и отправляют в трудовые лагеря, из которых никто не возвращается. Немцы теперь в основном посылают людей в район реки Буг, где их используют для строительства укреплений у советской границы.
Импровизированный рынок на улице Варшавского гетто.
Можно увидеть плакаты с предупреждением на немецком и польском языках: «Зона, зараженная тифом. Разрешен только проезд». Осень 1940 года
Студентов общественных курсов в трудовые лагеря не отправляют, однако по окончании обучения они обязаны сразу же «добровольно» явиться на немецкую биржу труда. Но кого волнует, что будет через восемь месяцев? К тому времени, может, и война закончится. Неудивительно, что большинство наших студентов – мужчины. Община также это поддерживает, потому что девочкам трудовые лагеря пока что не грозят.