10 октября, 1939

Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет[1]. Я чувствую себя очень старой и одинокой, хотя моя семья сделала все возможное, чтобы этот день стал настоящим днем рождения. В мою честь даже испекли миндальный торт, что в наши дни большая роскошь. Отец вышел на улицу и вернулся с букетом альпийских фиалок. Увидев это, я не могла не расплакаться.

Я так давно не делала записей в дневнике, что не знаю, смогу ли я когда-нибудь описать все, что произошло. Самое время возобновить. Большую часть времени я провожу дома. Все боятся выходить. Здесь немцы.

Мне с трудом верится, что всего шесть недель назад мы с семьей ездили на прекрасный курорт Цехоцинек, наслаждаясь беззаботным отдыхом с тысячами других посетителей. Тогда я еще не знала, что нас ждет. Первое представление о нашей дальнейшей судьбе я получила в ночь на 29 августа, когда хриплый рев гигантского громкоговорителя, возвещающего последние новости, заставил толпы прогуливающихся по улицам людей остановиться. Слово «война» повторялось в каждой фразе. Тем не менее большинство людей отказывались верить в реальность опасности, и выражение тревоги на их лицах исчезло, как только стих громкоговоритель.

Мой отец считал иначе. Он решил, что нам следует вернуться в наш дом в Лодзи. И через мгновение наши чемоданы уже стояли наготове посреди комнаты. Мы и не подозревали, что это было только начало нескольких недель постоянных переездов из одного места в другое.

Мы сели на последний поезд, который вез гражданских пассажиров в Лодзь. Прибыв, мы обнаружили, что город находится в состоянии беспорядка. Через несколько дней он стал целью жестоких немецких бомбардировок. Постоянно звонил телефон. Отец метался из одного мобилизационного пункта в другой, получая в каждом разноцветные бумажки. Однажды дядя Аби, младший брат моей матери, неожиданно вбежал в наш дом, чтобы попрощаться перед отъездом на фронт. Он был оборван, грязен и небрит. Формы на нем не было; только военная фуражка и ранец на плечах выдавали в нем солдата. В поисках своего полка он мотался из одного города в другой.

Большую часть времени мы проводили в подвале нашего дома. Когда пришло известие, что немцы прорвали линию фронта поляков и приближаются к Лодзи, все население охватила паника. В одиннадцать часов ночи толпы людей стали расходиться из города в разные стороны. Менее чем через неделю после нашего прибытия из Цехоцинека мы собрали все необходимое и снова отправились в путь.

До самых ворот города мы не знали, в каком направлении нам нужно двигаться – в сторону Варшавы или Бжезини? Наконец вместе с большинством других евреев Лодзи мы отправились в Варшаву. Позже мы узнали, что беженцы, следовавшие за польскими войсками, отступавшими в направлении Бжезини, были почти поголовно перебиты немецкими самолетами.

На нас четверых – мать, отца, сестру и меня – у нас было три велосипеда, которые являлись нашим самым ценным имуществом. Другим беженцам, которые пытались взять с собой вещи, ценные в оставленной ими жизни, пришлось отказаться от них. По мере нашего продвижения мы видели, что шоссе завалено всевозможными предметами от шуб до машин, брошенных из-за отсутствия бензина. Нам посчастливилось приобрести у проходившего мимо крестьянина еще один велосипед за фантастическую сумму в двести злотых[2], и мы надеялись, что это позволит нам двигаться вместе с большей скоростью. Но дороги были забиты, и постепенно нас полностью поглотил медленный, но неуклонный поток людей, идущих к столице.

Миля за милей ничего не менялось. Поля засохли от страшной жары. Гигантское облако пыли, поднятое авангардом беженцев, проносилось над нами, застилая горизонт и покрывая наши лица и одежду слоями пыли. Снова и снова мы бросались в канавы на обочине дороги, уткнувшись лицом в землю, в то время как самолеты ревели в наших ушах. Ночью на черном куполе неба вспыхивали огромные красные пятна. Вокруг нас вздымались огни горящих городов и деревень.

Когда мы прибыли в Лович, город представлял собой один огромный пожар. Горящие куски дерева падали на головы беженцев, когда они пробирались по улицам. Упавшие телефонные столбы преградили нам путь. Тротуары были загромождены мебелью. Многие люди сгорели в страшном пламени. Запах паленого человеческого мяса преследовал нас еще долго после того, как мы покинули город.

К 9 сентября запас еды, которую мы взяли из дома, закончился. В пути достать что-то не представлялось возможным. Ослабев от голода, моя мать потеряла сознание и упала на дорогу. Я упала рядом с ней и дико рыдала, но она не подавала признаков жизни. Потрясенный отец побежал вперед, чтобы найти немного воды, в то время как моя младшая сестра стояла неподвижно, будто парализованная. Но это был лишь преходящий приступ слабости.

В Сохачеве нам удалось достать несколько кислых соленых огурцов и немного шоколадного печенья, похожего на мыло. И это все следовало растянуть на весь день. Найти питьевую воду было почти так же сложно, как добыть еду. Все колодцы на пути пересохли. Однажды мы нашли колодец с мутной водой, но жители деревни предупредили нас, чтобы мы не пили из него, так как они были уверены, что он отравлен немецкими агентами. Мы торопились, несмотря на пересохшие губы и боль в горле.

Внезапно мы увидели, как из трубы дома на обочине дороги поднимается голубая струйка дыма. Все остальные дома вдоль дороги были заброшенными, но здесь ощущался признак жизни. Отец побежал туда и вернулся с огромным чайником, но на лице его было странное выражение. Дрожащим голосом он рассказал нам, что увидел там, и какое-то время мы не могли заставить себя прикоснуться к этой драгоценной воде… Он нашел чайник на печи, в которой горел огонь. Рядом, на кровати, лицом к стене лежал мужчина. Казалось, он мирно спит, поэтому мой отец несколько раз позвал его. Но ответа не было. Потом он подошел к спящему мужчине и увидел, что тот мертв. Кровать была вся в крови. Оконные стекла зияли множеством пулевых отверстий.

Чайник, доставшийся нам «в наследство» от этого убитого крестьянина, стал нашим верным спутником в долгой дороге в Варшаву. Приближаясь к столице, мы встретили первых немецких военнопленных, шедших по шоссе во главе с польскими солдатами. Это зрелище нас воодушевило, но немцы не выглядели подавленными своим положением. Одетые в элегантные мундиры, они нагло улыбались. Они знали, что недолго им быть заключенными.

В Окечи, пригороде Варшавы, мы впервые поели приготовленную еду. Несколько солдат в заброшенном здании поделились с нами картофельным супом. После четырех дней и ночей, казалось бы, бесконечных путешествий мы впервые осознали, насколько мы устали. Но нам нужно было идти. Нельзя было терять ни минуты, потому что, покидая Окечи, мы видели мужчин и женщин, строящих баррикады из пустых трамваев и сорванной с улиц брусчатки: они готовились к осаде столицы.

В Варшаве мы увидели женщин, стоящих у дверей домов и раздающих чай и хлеб беженцам, которые бесконечными колоннами устремились в столицу. И в то время как десятки тысяч провинциалов входили в Варшаву в надежде найти там пристанище, тысячи старожилов столицы бежали в деревню.

Родственники, живущие в самом центре еврейского квартала Варшавы, оказали нам теплый и радушный прием, но постоянные воздушные атаки держали нас в подвале на протяжении большей части нашего пребывания у них. К 12 сентября немцы начали разрушать центр города. Нам снова пришлось двигаться, на этот раз в поисках лучшей защиты от бомб.

Мальчик на развалинах дома в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Последующие дни принесли нашему народу голод, смерть и панику. Мы не могли ни есть, ни спать. Сначала в новом доме на улице Зеленая нам довелось ощутить настоящий комфорт. Хозяева сбежали из города, оставив нам чистую квартиру. Здесь даже была служанка, которая напоила нас горячим чаем, и впервые после нашего бегства из Лодзи мы ели настоящую еду, подаваемую на стол, покрытый белой скатертью. Еда состояла из селедки, помидор, масла и белого хлеба. Чтобы получить этот хлеб, моему отцу пришлось несколько часов стоять в длинной очереди у пекарни. Пока он ждал там, несколько немецких самолетов внезапно спикировали и обстреляли людей из пулеметов. Мгновенно очередь перед пекарней рассеялась, и остался только один человек. Не обращая внимания на стрельбу, мой отец занял место позади него. Спустя мгновение пуля попала мужчине в голову. Вход в булочную теперь был свободен, и отец сделал покупку.

После этого ужина мы слушали передачу, в которой американский репортер рассказывал американским слушателям о нацистских методах ведения войны: «Я стоял в поле и видел вдалеке женщину, копающую картошку. Рядом с ней был маленький ребенок. Внезапно вниз спикировал немецкий самолет, стреляя в безоружную женщину, которая тут же упала. Ребенок не пострадал. Он склонился над упавшей матерью и горько заплакал. Таким образом, ко многим сиротам войны в Польше прибавился еще один сирота. Президент Рузвельт! – воскликнул он низким голосом. – Умоляю вас, помогите этим матерям, которые копают картошку для своих детей; помогите этим детям, матери которых падают на мирных полях; помогите Польше в час испытаний!» Но помощь не пришла…

Наш дом на улице Зеленая, 31, находился рядом с телефонной станцией, которая во время осады являлась мишенью для немецких орудий. Несмотря на многочисленные обстрелы, высокое и прочное сооружение имело лишь незначительные повреждения, а телефонистки остались на своих постах. Многие соседние дома были разрушены, и нам снова пришлось ночевать в подвале. Потом одна из бомб взорвалась в передней комнате нашей квартиры, и мы были вынуждены вернуться в переполненный дом наших родственников.

Постепенно продовольственная база города истощалась. Время от времени, в зависимости от того, какой именно консервный завод пострадал от немецких бомб, на рынок выбрасывали различные виды консервов. Иногда в магазинах можно было купить только сардины или соленья.

Наш голод по новостям был так же велик, как и по еде. Единственной пока еще печатавшейся газетой был «Рабочий», орган Польской социалистической партии, выходивший специальными выпусками. Мы восхищались героизмом редакторов и работников типографии, которые в тяжелейших условиях следили за тем, чтобы население получало информацию о событиях. Нам рассказали, например, что британский флот бросил якорь в Гдыне. Очень часто новости, напечатанные в «Рабочем», воодушевляли нас, но преждевременные или ложно-оптимистичные сообщения только усугубляли наше последующее разочарование.

К 20 сентября радио замолчало, а система водоснабжения перестала функционировать. Нам начало казаться, будто мы на необитаемом острове. Я никогда не забуду 23 сентября, дату Дня Искупления[3] в 1939 году. Немцы сознательно выбрали этот священный еврейский праздник для интенсивного обстрела еврейского района. В разгар бомбардировки произошло странное метеорологическое явление: посреди яркого солнечного дня начал падать сильный снегопад с примесью града. На какое-то время бомбежка прекратилась, и евреи истолковали снег как особый акт небесного вмешательства: даже самые старые из них не могли припомнить подобного случая. Но позже в тот же день противник с новой яростью наверстывал упущенное.

Несмотря на опасность, мой отец и еще несколько мужчин, живших в нашем доме, пошли в соседнюю синагогу. Через несколько минут один из них прибежал обратно с талитом (молитвенным покрывалом) на голове, с молитвенником в руке, и был так потрясен, что некоторое время не мог говорить. На синагогу упала бомба, и многие прихожане погибли. Затем, к нашей великой радости, мой отец вернулся целым и невредимым. Белый как мел, со смятым талитом под мышкой, он рассказал нам, что многие из тех, кто всего мгновение назад молился рядом с ним, погибли во время службы.

В ту ночь по всему городу полыхали сотни зданий. Тысячи людей были заживо погребены под руинами. Но ужасный десятичасовой артиллерийский обстрел не смог сломить сопротивления Варшавы. Наши люди сражались с повышенным упорством; даже после того, как правительство бежало и маршал Рыдз-Смиглы[4] бросил свои войска, мужчины и женщины, молодые и старые, помогали оборонять столицу. Те, кто не имел оружия, рыли окопы; молодые девушки организовали в подъездах домов бригады скорой помощи; евреи и христиане стояли плечом к плечу и сражались за родную землю.

В последнюю ночь осады мы, съежившись, сидели в углу ресторана внизу нашего дома. Несколько пожилых евреев распевали псалмы со слезами на глазах. Мама завернула нас всех в толстые одеяла, чтобы защитить от крошечных осколков, наполнявших воздух. Когда она сама на мгновение высунула голову, осколок попал ей в лоб. Лицо ее покрылось кровью, но рана оказалась лишь небольшой царапиной. Мы поняли, что наше убежище – это ловушка, поэтому отправились на улицу Козла, чтобы найти более безопасное жилье у наших родственников; мы повсюду натыкались на изувеченные тела солдат и мирных жителей. Мы увидели только остов дома, возвышающийся над огромным подвалом, битком набитым людьми, лежащими на бетонном полу. Как бы то ни было, они освободили место и для нас. Рядом со мной лежал маленький мальчик, бьющийся в конвульсиях из-за раны. Когда мать перевязывала его, было видно, что в его теле торчит осколок снаряда и что уже началась гангрена. Чуть дальше лежала женщина, которой бомбой оторвало ногу. Медицинская помощь этим людям не оказывалась. Стояла невыносимая вонь. Углы были заполнены жалобно плачущими детьми. Взрослые с каменными лицами и пустыми глазами просто сидели или лежали неподвижно. Так шел час за часом. Когда рассвело, меня поразила внезапная тишина. От нее загудели уши, привыкшие к грохоту непрекращающихся взрывов. Это была ужасающая тишина, которая предшествует великому бедствию, но я не могла представить себе ничего хуже того, через что мы уже прошли. Внезапно кто-то ворвался в подвал с известием о капитуляции Варшавы. Никто не шевельнулся, но я заметила слезы в глазах взрослых. Я тоже чувствовала, как они застревают у меня в горле, хотя глаза оставались сухими. Получается, все наши жертвы были напрасны. Через двадцать семь дней после начала войны Варшава, продержавшаяся дольше любого другого города Польши, была вынуждена сдаться.

Выйдя из подвала, мы увидели наш разрушенный город под ясным сентябрьским солнцем. Спасательные бригады приступили к извлечению пострадавших из-под обломков. Тех, кто еще подавал признаки жизни, уложили на носилки и доставили в ближайшие медпункты. Мертвых сваливали на телеги и хоронили на ближайшем пустыре – во дворе разрушенного дома или на прилегающей площади. Солдат хоронили в общественных парках, а над их могилами ставили небольшие деревянные кресты.

Мы вернулись на свою улицу. На мостовой валялись трупы павших лошадей, из которых вырезали куски мяса. Некоторые лошади еще дергались, но голодные негодяи этого не замечали – они резали животных заживо. Мы обнаружили, что последнее место, где мы останавливались, квартира на Налевках, не тронута, если не считать разбитых оконных стекол. А вот есть было нечего. Дворник позвал нас поужинать вместе с ним уткой и рисом. Позже я узнала, что эта «уточка», которую поймал наш дворник, была последним лебедем в пруду Красинского парка. Несмотря на то что вода там была загрязнена гниющими человеческими телами, мы не испытали никаких побочных эффектов от этой странной еды.

Некоторые польские солдаты спешно переоделись в штатское. Ходили слухи, что другие бежали через границу в Румынию и Венгрию. Мы знали, что один из братьев моей матери служит в 56-м полку, который был полностью уничтожен; о другом брате мы вообще не имели никаких известий.

В тот день кузина, жившая на улице Сенная, пригласила нас пожить в ее просторной квартире, в которой она хранила большой запас еды. Итак, мы снова переехали. Это было кошмарное путешествие. На всех площадях копали братские могилы. Варшава походила на огромное кладбище.

Лодзь, 15 октября, 1939

Мы снова в Лодзи. Мы обнаружили, что наш магазин и квартира полностью разграблены; воры вырезали большие картины из рам. Отец горюет из-за потери Пуссена и Делакруа[5], которые он купил в Париже за значительную сумму всего за несколько недель до начала войны. Мы пробыли в Лодзи только два дня, но теперь понимаем, что возвращаться сюда было ошибкой. Нацисты начинают усиливать террористические акты против коренного населения, особенно против евреев. На прошлой неделе они подожгли большую синагогу, гордость лодзинской общины. Они запретили евреям забирать священные книги, и «шеймс», или бидл, пытавшийся спасти святые мощи, был заперт внутри храма и погиб в огне. Моя мать не может простить себя за то, что уговорила отца вернуться сюда.

Лодзь, 1 ноября, 1939

Мы планируем снова уехать в Варшаву. Отец уже отправился туда. Ему пришлось бежать, потому что один из наших соседей-немцев[6] сообщил гестапо, что он спрятал патриотические картины великого польского художника Матейко[7]. В прошлом этот человек часто заходил к нам и не раз занимал деньги у отца. Когда гестапо пришло искать картины, с ними был и подлый доносчик. К счастью, отцу удалось нанять частную машину у арийца, чтобы проехать пятьдесят миль до Варшавы. Эта короткая поездка стоила ему целое состояние.

Почти каждый день нашу квартиру посещают немецкие солдаты, которые под разными предлогами отнимают у нас имущество. Я чувствую себя так, будто нахожусь в тюрьме. И, даже глядя в окно, я не могу утешиться, потому что, выглядывая из-за занавески, я становлюсь свидетелем отвратительных происшествий, подобных тому, что я видела вчера.

Человек с ярко выраженными семитскими чертами лица спокойно стоял на тротуаре у обочины. К нему подошел немец в форме и, по-видимому, отдал ему какой-то неразумный приказ, поскольку я видела, как бедняга смущенно пытался что-то объяснить. Затем к месту происшествия подошли еще несколько немцев в форме и начали избивать свою жертву резиновыми дубинками. Они вызвали машину и попытались втолкнуть его туда, но он яростно сопротивлялся. Тогда немцы связали ему ноги веревкой, конец веревки прикрепили сзади к машине и приказали водителю тронуться. Несчастный ударился лицом об острые камни тротуара, окрашивая их кровью в красный цвет. Потом машина исчезла вдалеке.

Горящий Королевский дворец в Варшаве.

Сентябрь 1939 года

Перси, младший брат матери, вернулся из нацистского плена. Только чудо спасло его от смерти. На поле боя, увидев приближающихся гитлеровцев и поняв, что его часть сдалась, он решил покончить жизнь самоубийством. Так как он находился в медсанчасти, то имел доступ ко всевозможным лекарствам; он проглотил тридцать таблеток веронала и уснул. Так он лежал в открытом поле, когда полил проливной дождь. Он проснулся. «Не знаю, как это случилось, – рассказывал он нам, – но меня вдруг начало тошнить, и я почти совершенно избавился от яда». Он был слишком слаб, чтобы двигаться, и вскоре немцы подобрали его и поместили в лагерь для военнопленных. На следующий день ему с товарищем удалось перелезть через забор из колючей проволоки, и, побродив неделю по так называемой Кампиновской пуще, он добрался до Лодзи.

Лодзь, 23 ноября, 1939

Сегодня дядя Перси тайно отпраздновал свою свадьбу. Гестапо официально запретило евреям вступать в брак, но вопреки их приказу число еврейских браков увеличивается. Само собой разумеется, что все бланки свидетельств о браке просрочены. Из-за опасностей, которые нас окружают, все помолвленные пары хотят быть вместе. Более того, каждый задается вопросом, позволят ли нацисты ему вообще жить.

Чтобы присутствовать на этой свадьбе, мы как тени крались один за другим через несколько кварталов, отделявших нас от места церемонии. У дверей стоял караул на случай появления гитлеровцев, чтобы мы могли, если будет необходимо, сбежать через другой выход. Произнося благословение, раввин дрожал. Малейший шорох на лестнице заставлял нас всех бросаться к двери. Общее настроение характеризовалось ужасом и страхом. Мы все плакали, а после церемонии ушли тайком, опять по одному.

Распространяется все больше слухов о том, что Лодзь присоединят к Германии, а еврейское население отправят в гетто[8]. Евреев массово похищают и отправляют в различные трудовые лагеря. Родителей молодой жены моего дяди отправили куда-то в район Люблина. Однажды утром, когда они шли на работу, их схватили нацистские солдаты, бросили в грузовик и отвезли на вокзал. Позже мы узнали от кого-то, кто сбежал из их отряда, что они несколько дней ехали в пломбированных вагонах и им не давали еды. Измученных и голодных, их выгрузили в чистом поле и повели в городок Закликув, где они присоединились к нескольким тысячам других евреев, привезенных туда из других польских городов. Поляков тоже вывозили из Лодзи, главным образом интеллигенцию, но не в таких ужасных условиях, как евреев.

Лодзь, 1 декабря, 1939

Отец в Белостоке, в оккупированной Россией части Польши. Узнав об этом, мы вздохнули с облегчением. По крайней мере, к евреям относятся там как ко всем другим, и у них есть шанс выжить.

К нам до сих пор постоянно приходят наши немецкие «соседи», железнодорожники, живущие рядом. Каждый раз, когда они появляются, они о чем-то просят, но их просьбы на самом деле являются приказами. На прошлой неделе, например, они просили подушки, делая вид, будто им не на чем спать. Несколько дней назад нас посетили высокопоставленные немецкие офицеры, приехавшие купить картины. Мать сказала им, что нас ограбили и продавать нечего. Они не успокоились и начали рыться по всей квартире. Они нашли маленький рисунок и предложили нам за него смехотворно маленькую цену. Нам пришлось принять деньги, чтобы избавиться от них.

Еще более неприятным был визит двух пьяных гестаповцев. Они требовали то, чего мы не имели. Наши объяснения их не удовлетворили. Наконец мать предъявила документы, подтверждающие ее американское гражданство. Тогда один из пьяных военных выхватил револьвер и закричал: «Поклянись здоровьем Гитлера, что ты гражданка Америки, или я тебя пристрелю на месте!» Но евреям запрещено произносить священное имя фюрера. Мать спросила, будет ли сделано исключение в этом случае. Нацист улыбнулся и убрал револьвер обратно в кобуру. После безуспешных поисков вещей, которые он и его друг хотели заполучить, они ушли, щелкнув каблуками и отсалютовав американскому флагу, висевшему в коридоре.

Лодзь, 15 декабря, 1939

Нацисты изгнали евреев с улицы Петрковская, которая когда-то была главной артерией Лодзи, прорезавшей весь город и разделявшей его на две равные части. Ни одному еврею не разрешается жить на этой улице или даже ходить по ней. Таким образом, новый немецкий указ создал большие трудности для многих евреев. Но немцы наживаются на этом; они выдают евреям специальные разрешения на прогулку по улице Петрковская по пять злотых за пропуск.

Лодзь, 18 декабря, 1939

Немцы реквизировали наш магазин и квартиру. Сейчас мы живем у родственников на улице Нарутовича, недалеко от гимназии, в которой я учусь. Школа работает до сих пор, хотя очень мало учеников посещают занятия, потому что боятся выходить из дома. Жестокость немцев возрастает день ото дня, и они начинают похищать юношей и девушек для своих кошмарных «развлечений». Они собирают от пяти до десяти пар вместе в комнате, приказывают им раздеться и заставляют танцевать под аккомпанемент граммофонной пластинки. Двум моим одноклассницам довелось пережить это у себя дома. Несколько нацистов вошли в их квартиру и после тщательного обыска всех комнат загнали двух девушек в гостиную, где стояло пианино. Когда туда попытались зайти родители, нацисты ударили их дубинками по голове. Затем нацисты заперли дверь гостиной и приказали девушкам раздеться. Старшей велели играть венский вальс, а младшей – танцевать. Звуки рояля сливались с криками родителей в соседней комнате. Когда младшая девочка, танцуя, потеряла сознание, ее сестра из окна стала звать на помощь. Это оказалось слишком даже для нацистов, и они ушли. Одноклассницы показывали мне черно-синие следы, оставшиеся на их телах из-за сопротивления мучителям.

Варшава, 27 декабря, 1939

На прошлой неделе мы получили письмо из американского консульства с вызовом моей матери в Варшаву. Почтальон, принесший нам это письмо, не мог удержаться от зависти по поводу того, что у нас есть связи в Америке. Я уехала в Варшаву раньше матери благодаря одному нееврейскому другу, мужу подруги моей матери, который взял меня с собой и, рискуя жизнью, выдал за свою дочь. Я живу у него; на Рождество он также привез из Лодзи мою сестру. Мы проводим большую часть времени дома, выходя на улицу только с наступлением темноты, чтобы совершить короткую прогулку перед американским посольством. Почему-то в его тени мы чувствуем себя в большей безопасности[9].

Варшава, 5 января, 1940

Мама приехала к нам только после Нового года. Она сказала нам, что есть новости от отца: он очень хорошо живет в России и работает смотрителем музея на Украине. Он хочет, чтобы мы немедленно приехали к нему, но об этом не может быть и речи[10]. Сейчас мы живем в двух маленьких комнатах на улице Сенная, 41[11], где также живет наш двоюродный брат. Поскольку этот многоквартирный дом принадлежит некоторым польским банковским чиновникам, немцы выделяют достаточное количество топлива для его обслуживания. Поэтому мы защищены от страшного холода.

10 января, 1940

Польская пресса, контролируемая нацистами, опубликовала неофициальные сообщения о планах создания гетто для варшавских евреев. Это известие вызвало большое ожесточение у всех наших людей, которым уже приказали носить белые нарукавные повязки со звездой Давида. В настоящее время эти нарукавные повязки не носят лишь те, чья семитская внешность не бросается в глаза; но вообще все евреи избегают показываться на улицах из-за частых нападений польских хулиганов, которые избивают и грабят любого еврейского прохожего. Эти хулиганы также пристают и к некоторым полякам, не наделенным нордическими чертами. Уже много дней полька средних лет, закутанная в длинную черную шаль и держащая в руке палку, является ужасом улицы Маршалковская. Она не позволяет ни одному еврею пройти мимо неизбитым, и она специализируется в нападении на женщин и детей. Немцы смотрят и смеются. Пока ни один поляк не протестовал против этого. Наоборот, когда еврею случается проходить через нееврейскую окрестность, жители указывают на него немцам со словами: «О, жид!»

Те же польские хулиганы водят гитлеровцев по квартирам зажиточных евреев и среди бела дня участвуют в мародерстве. Протесты ни к чему не приводят: закон не защищает евреев.

2 марта, 1940

Кажется, в Лодзи ситуация еще хуже, чем здесь. Моя одноклассница Эдзя Пясковская, дочь известного лодзинского фабриканта, приехавшая вчера в Варшаву, рассказала нам леденящие кровь истории о тамошних условиях. Там официально создано гетто, но ее семье удалось выбраться в последний момент, подкупив гестапо хорошей суммой в американских долларах. Переселение лодзинских евреев в гетто обернулось резней. Немцы приказали им собраться в назначенный час, взяв с собой не более пятидесяти фунтов багажа. В то же время гитлеровцы устраивали массовые обыски в домах, вытаскивая больных с постелей и здоровых из укрытий, избивая, грабя и убивая их. Квартал Лодзи, превращенный в гетто, является одним из самых бедных и старых районов города[12]; он состоит в основном из небольших деревянных домов без электричества и водопровода, в которых раньше жили бедные ткачи. В нем есть место всего для нескольких десятков тысяч человек – немцы втиснули в него триста тысяч евреев.

Главная улица Варшавы – Краковское предместье после немецких бомбардировок. Сентябрь 1939 года

Состоятельным евреям удалось разными способами бежать из Лодзинского гетто. Некоторые подкупили гестапо, как семья моего друга; другие тайно выехали в гробах. Еврейское кладбище находится за пределами гетто, и туда можно выносить мертвых. Некоторых людей закрыли в гробах, которые унесли с обычными похоронными церемониями. Не дойдя до кладбища, они выбрались из гробов и бежали в Варшаву. Был случай, что человек, запертый в гробу, встать уже не смог: во время этого короткого и страшного путешествия у него отказало сердце.

10 марта, 1940

Сегодня я стала свидетелем нападения польских хулиганов на пожилую еврейку: ее изрубили ножами. Такие случаи множатся, и со всех сторон раздаются крики беспомощных евреев. Немыслимо, чтобы поляки, забыв о собственных несчастьях, преследовали людей еще более слабых, чем они сами.

5 апреля, 1940

Весна прекрасна, но мы не смеем выйти на улицу. Повсюду немцы хватают и гонят на каторгу разных людей, в том числе женщин и детей. Но нас пугает не столько труд, сколько пытки, которым подвергаются жертвы. Хорошо одетых еврейских женщин заставляли драить штаб-квартиру нацистов. Им приказывают снять нижнее белье и использовать его в качестве тряпок для мытья полов и окон. Само собой разумеется, что часто мучители используют эти возможности, чтобы повеселиться.

Интересный случай произошел с еврейкой, которая является гражданкой США. Как правило, нацисты стараются щадить иностранцев, особенно американцев, но на этот раз они проигнорировали протесты женщины и заставили ее мыть полы дорогой шубой. После такого испытания женщина пожаловалась американскому консулу, который потребовал возмещения убытков от немецкого губернатора Франка. И тут же эта еврейка, которой посчастливилось быть американской гражданкой, получила 3000 марок[13]. Но польских граждан еврейского происхождения некому защитить, кроме них самих. В тот момент, когда немцы начинают облаву, прохожие-евреи сигнализируют друг другу, и через несколько мгновений улицы пустеют.

17 апреля, 1940

Вчера отец вернулся из России. Мы с трудом узнали его. Он был небрит, одет в крестьянскую одежду и походил на цыгана, только что вышедшего из какого-то дикого логова. Он тайно переправился через так называемую «зеленую границу» и был единственным из тридцати человек, которым удалось пройти; остальных арестовали, и их судьба неизвестна. Он прибыл в Варшаву пешком: шел ночью, а днем скрывался в лесу.

Сначала мы не могли понять, почему он вернулся в немецкий ад в то время, когда столько людей отдали бы все, что у них было, чтобы перейти на советскую сторону. В Галиции[14] знакомые сказали отцу, что его семья уехала в Америку, но, когда он телеграфировал нашим родственникам в Америку, они опровергли это сообщение и дали ему наш варшавский адрес. Он не мог вывезти нас и потому решил вернуться и разделить нашу горькую участь.

Он рассказал нам интересные подробности о так называемой «русской стороне». Русские относятся к гражданскому населению намного лучше, чем немцы; по крайней мере, нет религиозной дискриминации. Многие евреи бежали с оккупированной немцами территории и попали в Россию. Большой процент из них сразу же вступил в ряды Красной армии, а другие пошли работать на военные заводы. Большая часть из них приняла российское гражданство. Тех, кто отказывался от этого, будь то евреи или нет, депортировали в Сибирь[15]. Положение с продовольствием там плохое, потому что казенных пайков не хватает, а черного рынка нет.

Про русскую армию ходят анекдоты. У русских танков, говорят, экипажи по сто человек, то есть один солдат внутри, а остальные девяносто девять толкают машину. Русские солдаты добродушны, хотя они могут быть жестокими из патриотических соображений. Многие женщины находятся на действительной службе, особенно в военно-воздушных силах. Они носят ту же форму, что и мужчины, и имеют те же привилегии. Многие офицеры привозят с собой жен. Никто и не догадается, что широкие крестьянские юбки и косынки скрывают весьма интеллигентных особ, в большинстве своем выпускниц университетов, занимающих высокие посты.

Курьезный случай произошел во львовском театре. Жена российского офицера пришла на вечернее представление в ночной рубашке. Эта русская женщина, как и все ее сестры, понятия не имела о европейском стиле одежды. Даже скромные платья кажутся им роскошными. О нарядных шелковых комбинациях в России не знают. Именно эта женщина приняла длинную розовую ночную рубашку за вечернее платье и очень обиделась, когда ее появление встретили взрывом смеха.

Возможно, наши шутки о русских – бессознательное выражение нашего разочарования тем, что Россия не воюет с Гитлером. Большинство жителей Варшавы уверены, сами не зная почему, что война между Гитлером и Россией рано или поздно разразится. Эта мысль помогает нам переносить испытания.

28 апреля, 1940

Нам удалось получить отдельную квартиру в том же доме, где мы жили в одной комнате. Мама приколола к двери свою визитную карточку с надписью: «Американский гражданин». Эта надпись стала прекрасным талисманом против немецких бандитов, которые беспрепятственно посещали все еврейские квартиры. Как только перед входной дверью нашего дома появляются немецкие мундиры, наши соседи умоляют нас впустить их, чтобы они тоже могли воспользоваться нашим чудесным талисманом. Две наши комнатки набиты до отказа, потому что как же мы можем отказать кому-нибудь? Все соседи дрожат от страха и с молчаливой молитвой на устах смотрят на два американских флажка на стене.

Евреев, имеющих паспорта нейтральных стран, не заставляют носить нарукавные повязки или выполнять рабские работы. Неудивительно, что многие евреи пытаются получить такие документы, но не у всех есть средства на их покупку или смелость их использовать. Двое моих друзей получили документы, подтверждающие, что они являются гражданами южноамериканской республики[16]. Благодаря им они могут свободно передвигаться по городу. Они смело отправились в штаб-квартиру гестапо во дворце Брюля, чтобы заверить эти бумаги свастикой, и немецкие эксперты не поняли, что они были поддельными. Они могут даже поехать в деревню, чтобы купить еды. С такими документами у них есть по меньшей мере девяносто процентов шансов на выживание, в то время как у остальных евреев – самое большее десять процентов.

20 мая, 1940

Мы с отчаянием следим за нацистским вторжением во Францию. Две недели назад американское консульство в Берлине сообщило моей матери, что ее паспорт будет готов к определенному сроку. Все иностранные консульства в Варшаве закрыты, и мама уже несколько недель мечется по разным чиновникам, пытаясь добиться разрешения посетить столицу Третьего рейха[17].

16 июня, 1940

Мама вернулась. Ее поездка оказалась безрезультатной. Из-за вступления Италии в войну итальянские порты были закрыты, а кроме того, новым указом запрещалось покидать генерал-губернаторство (так немцы называют административную область Польши, в которой расположена Варшава). Мать уехала из Берлина 14 июня, в день падения Парижа. Нацистская столица ликовала, утопая в море свастик.

24 июня, 1940

Здесь сейчас находится младший брат моей матери, Аби, сбежавший из венгерского лагеря для интернированных польских офицеров. Одной из причин, толкнувшей его на риск и опасный побег, был его страх, что его как еврея переведут в концлагерь. Он не похож на еврея: высокий, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый – настоящий нордический тип. Благодаря внешности ему не составило труда добраться из Венгрии в Варшаву. В начале пребывания в лагере его польские соратники не знали о его еврейском происхождении. Узнав об этом, они стали его преследовать и угрожать и в конце концов донесли на него венгерским властям. Так выражается солидарность польских офицеров с теми, кто разделял их борьбу против общего врага.

12 июля, 1940

Здесь, в Варшаве, нет гетто, как в Лодзи, но существуют неофициальные границы, которые евреи добровольно не переходят, чтобы избежать преследования со стороны немцев или нападения польских хулиганов. В пределах этих неофициальных границ они чувствуют себя в большей безопасности. Из маленьких городков продолжают прибывать новые партии еврейских беженцев: все они думают, что в столице им будет безопаснее и у них будет больше шансов заработать на жизнь здесь, чем в родных городах. Есть и психологическая причина этого движения: все евреи хотят быть вместе. В результате наплыва не хватает жилых помещений. Тем более что различные социальные учреждения реквизировали все большие квартиры для собственных нужд. Наконец, официальные правила предписывают, что в каждой комнате должны находиться не менее четырех человек. Мы сдали одну из наших комнат семье Р. из Лодзи. Мистер Р. был одним из четырех или пяти еврейских специалистов по производству тканей – ведущей промышленности Лодзи, – которых немцы нанимали за зарплату в 6000 злотых в месяц. Ему приходилось жить на фабрике за пределами гетто, и он мог навещать семью только раз в неделю. Как и другие немногие привилегированные евреи, он отдавал большую часть своего заработка комитету по оказанию помощи в еврейском квартале. От Р. мы узнавали некоторые подробности о жизни Лодзинского гетто. Рацион включал три унции хлеба в день, и все жители были обязаны работать в военных мастерских, изготовляя одеяла и обувь на деревянной подошве. Религиозные службы и браки запрещены. Из-за скученности и антисанитарных условий узкие улочки квартала Балуты являются местом многих эпидемий. Только те, у кого есть большие суммы денег, способны спастись от этой ужасной жизни.

Немецкие полицейские остригают бороды евреям в Варшаве. Октябрь 1939 года

На прошлой неделе в Варшаве начали функционировать хозрасчетные народные кухни. Одна из них находится недалеко от нас, на улице Сенная, 16[18]. Еда на такой кухне состоит из картошки или щей и крошечной порции овощей. Дважды в неделю человек получает крошечный кусок мяса, который стоит один злотый двадцать грошей.

Сейчас здесь огромное множество нелегальных школ, и их количество увеличивается с каждым днем. Люди учатся на чердаках и в подвалах, и в учебную программу включены все предметы, даже латынь и греческий. Примерно в июне немцы обнаружили две такие школы. Позже мы узнали, что учителей расстреляли на месте, а учеников отправили в концентрационный лагерь под Люблином[19].

Наша лодзинская школа тоже начала свои занятия. Большинство учителей находятся в Варшаве, и занятия проводятся два раза в неделю у нас в доме, который является относительно безопасным местом из-за американского гражданства моей матери. Мы изучаем все обычные предметы и даже организовали химико-физическую лабораторию, используя стаканы и кастрюли с нашей кухни вместо пробирок и реторт. Особое внимание уделяется изучению иностранных языков, главным образом английского и иврита. Особенно страстный характер носят наши дискуссии о польской литературе. Учителя стараются показать, что великие польские поэты Мицкевич, Словацкий и Выспянский[20] предсказывали нынешнюю катастрофу. Все повторяют знаменитую цитату из «Свадьбы» Выспянского:

Учителя душу вкладывают в обучение, и все ученики учатся с образцовым прилежанием. Плохих учеников нет. Незаконный характер учебы и опасность, грозящая нам ежеминутно, наполняет всех нас какой-то странной серьезностью. Старая дистанция между учителями и учениками исчезла, и мы чувствуем себя товарищами по оружию, ответственными друг перед другом.

Трудно доставать учебники, так как их продажа официально запрещена. Мы записываем лекции наших профессоров и запоминаем их. Несмотря на эти чрезвычайные трудности, наше учебное заведение выдало настоящие дипломы бакалавров. Экзамены и выпускные церемонии проходили в квартире нашего директора, доктора Михаэля Брандштеттера. В полдень задернули все шторы, а перед домом выставили охрану из студентов. Учителя, сидящие за столом, покрытым зеленой скатертью, опрашивали выпускников каждого по отдельности. Все без исключения успешно сдали экзамен. Дипломы выдавало не министерство просвещения, как в старые времена, а правление нелегальной школы; они были напечатаны на обычных листах бумаги и имели подписи всех учителей. Со слезами на глазах директор произносил обычную речь перед новыми бакалаврами, которые, как и вся молодежь Польши, особенно еврейская молодежь, покидали школу без каких-либо перспектив на будущее, кроме как стать рабами в нацистском трудовом лагере.

24 июня, 1940

Население еврейского квартала приступило к организации своей общественной жизни. Условия ужасны, и приходится изобретать всевозможные хитроумные способы, чтобы собрать деньги и организовать помощь. Сформированы домовые комитеты, которые каждую ночь собираются в разных квартирах для обсуждения насущных проблем и установления размера взноса каждого дома в центральный орган помощи еврейской общине. Домовые комитеты также ведут воспитательную работу, подчеркивая важность мер против эпидемий. Молодые люди собираются вместе раз в неделю. Первая часть собрания посвящена обсуждению научных или литературных вопросов, а вторая – развлечению, танцам под пластинки. Доходы от этих дел передаются организациям по оказанию помощи.

Молодые евреи Лодзи основали клуб с целью сбора средств на помощь. Президентом избрали Гарри Карчмара, а членами правления стали Болек Гликсберг, Ромек Ковальский, Эдек Волкович, Тадек Зайер, Ольга Шмушкевич, Эдзя Пясковска, Стефан Мандельторт, Миша Бакшт, Долек Амстердам, Митек Фейн и я.

Как только мы создали организацию, представитель Объединенного распределительного комитета[21] обратился к нам с просьбой устроить шоу по сбору средств для беженцев из Лодзи. Мы с энтузиазмом приступили к составлению программы, и каждый пытался открыть в себе какой-то талант. У нашего президента Гарри Карчмара прекрасный голос, и его попросили спеть сольный номер. Он самый взрослый из нас, среднего роста, с каштановыми волосами, и он выглядит намного старше своих двадцати трех лет. Он много страдал в жизни. Он сломал ногу в автокатастрофе и немного хромает, а недавно врачи обнаружили у него симптомы туберкулеза. Хотя он знает, что сейчас его не вылечить, он всегда весел и энергичен. Он много занимается и поэтому забывает о своих страданиях.

Его аккомпаниатор – Ромек Ковальский, смуглый девятнадцатилетний юноша аристократической внешности. Его нежное лицо с глубокими темными глазами, классическим носом и красными губами имеет какое-то детское выражение. А сам он несет на себе отпечаток той скороспелой военной зрелости, которая характерна для многих из нас. На самом деле это психологическая, а не биологическая зрелость. Ромек – добродушный парень, всегда готовый помочь другим и удивительно одаренный, – начал учиться игре на фортепиано всего за несколько месяцев до войны и теперь играет почти как виртуоз. Он имеет пристрастие к легкой музыке и обожает джаз.

Стефан Мандельторт, самый младший из наших парней (ему всего семнадцать лет), маленький и проворный, он выглядит типичным мальчишкой варшавских рабочих предместий. Он очаровательно читает и обещал сделать несколько пародий.

Митек Фейн – прирожденный чечеточник, высокий, стройный, светловолосый, с бледным узким лицом, очень похожим на лицо Фреда Астера, но более красивым. Ему двадцать лет, он сирота, у него не осталось в живых даже дальних родственников. Но он очень мало думает о своем несчастном положении: его ум занят танцами.

Долек Амстердам, высокий парень с каштановыми волосами и квадратным, довольно заурядным лицом; по натуре он флегматичен. Он говорит лишь изредка, да и то соглашается с остальными. Он очень легко поддается влиянию, особенно Гарри Карчмару. У него хорошо поставленный голос. Еще двое наших певцов – Эдек Волкович и Болек Гликсберг. Миша Бакст очень хороший церемониймейстер. Ему даже не нужно готовить свои речи, поскольку он умеет импровизировать под влиянием момента. В возрасте девятнадцати лет он уже зарекомендовал себя как прирожденный критик, он быстр на реплики и пользуется большим успехом у всех девушек. Ольга Шмушкевич, отец которой живет в Палестине, с детства училась игре на фортепиано. Она до сих пор берет уроки у известного учителя-пианиста, хотя ее материальное положение крайне тяжелое.

К моему большому удивлению, мои товарищи обнаружили, что у меня есть голос. Меня как «американку» – так меня везде называют – попросили спеть несколько легких американских песенок. Публично использовать французский или английский языки запрещено, но мы игнорируем эти запреты.

Эдзя Пясковска и Тадеуш Зайер – единственные члены нашей группы, не имеющие таланта исполнителя, поэтому они взяли на себя задачу поиска места для выступления.

Наша маленькая группа весело проводит время и находит увлекательной подготовку к шоу, но одного взгляда за окно достаточно, чтобы вернуться к реальности. В любой момент можно увидеть осязаемые свидетельства террора, царящего в городе. Охота на людей идет без перерыва. Нам всегда приходится уходить с собраний поодиночке. Девушки выходят первыми и следят, чтобы вокруг не было нацистов. Если все тихо, то они дают сигнал ребятам.

11 сентября, 1940

Наше первое выступление состоялось в начале этого месяца на Пшеязде, 5, в офисе Объединенного распределительного комитета. Наш успех превзошел все ожидания, а поступления были значительными. Нас тут же попросили дать другие спектакли, и все они тоже были очень успешными. Наша группа из Лодзи гордится таким успехом в Варшаве. Некоторые из нас теперь довольно известны среди еврейского населения. Голос Гарри завораживает всех девушек, остроумные выступления Стефана вызывают бурные аплодисменты, а Ольгу хвалят за ее игру. Что до меня, то обо мне ходят самые фантастические слухи – это работа Гарри. Люди задаются вопросом, правда ли, что я очень плохо знаю польский и что я выступала в Америке. На каждом концерте мне приходится несколько раз повторять свою первую песню «Лунный свет и тень». Другие участники нашей группы также очень популярны. Мы называем себя «Лодзинская художественная группа», или, как это сокращают по-польски, LZA. Любопытно, что это оказалось символичным: слово «лза» (Lza) по-польски означает «слеза».

Примерно в то же время, когда мы организовали нашу группу, на арийской стороне открылось несколько кафе, где известные польские артисты, отказавшиеся выступать в подконтрольных нацистам театрах, служат одновременно художниками и официантами.

2 ноября, 1940

Ходят упорные слухи, что еврейский квартал скоро закроют. Некоторые говорят, что так будет лучше для нас, потому что тогда немцы не посмеют так открыто совершать свои преступления и потому что мы будем защищены от нападений польских хулиганов. Но другие, особенно те из нас, кто бежал из Лодзинского гетто, в ужасе: они уже вкусили жизнь в изолированном еврейском квартале под немецким господством.