15 июня, 1943

Давно я тут ничего не писала. А какой смысл в этих записях, кому интересен мой дневник? Я несколько раз подумывала сжечь его, но какой-то внутренний голос запрещал мне это делать. Тот же внутренний голос теперь побуждает меня записать все те ужасные вещи, о которых я слышу последние несколько дней.

Нам, спасенным из гетто, стыдно смотреть друг на друга. Имели ли мы право спастись? Почему так красиво в этой части мира? Здесь все пахнет солнцем и цветами, а там – только кровь, кровь моего народа. Боже, зачем вся эта жестокость? Мне стыдно. Вот я здесь, дышу свежим воздухом, а там мои люди задыхаются от газа и гибнут в огне, сгорают заживо. Почему?

В конце мая сюда прибыла группа женщин и детей из Либенау. Я чуть не подпрыгнула от радости, когда вдруг столкнулась с Болой. Мы не могли поверить, что мы снова вместе: похоже на сказку, историю из «Арабских ночей». Первые несколько дней мы совершенно не разлучались. Я рассказала ей о наших друзьях в гетто и о событиях, произошедших там после апреля 1942 года, когда ее интернировали, а она, в свою очередь, рассказала мне о своей жизни в Либенау. Бола прибыла к нам в лагерь одновременно с двоюродной сестрой Розы В., Эрной В., еще одной нашей ровесницей. Мы были счастливы как дети и на время совсем забыли об ужасной реальности, окружавшей нас.

Варшавское гетто: евреи проходят по мосту, который соединяет обе части гетто. Февраль 1943 года

Внезапно по лагерю разнеслась весть о том, будто Варшавское гетто сожгли и что заживо сожжены все оставшиеся сорок тысяч евреев. Источником этого сообщения послужило письмо, полученное из Варшавы одной из интернированных американских монахинь. В письме говорилось, что горит улица Налевки, но автор явно имел в виду все гетто.

Сначала среди интернированных евреев началась паника, но потом мы просто начали сильно сомневаться, что эта история была правдой. Затем из Варшавы прибыл новый эшелон интернированных, и они уже сообщили подробности о последних событиях в гетто.

Вновь прибывших помещали в отель «Провиденс», который сразу же отгородили колючей проволокой, чтобы не допустить общения с ними тех, кого интернировали раньше. Но немцы, видимо, не учли того, что окна отеля «Провиденс» выходят на территорию отеля «Нувель». В тот день и еще несколько дней после этого через окна обеих гостиниц велись разговоры, прерываемые плачем. Среди новых интернированных мы увидели много знакомых лиц. Был, например, мистер К., который сидел с нами в Павяке и которого освободили незадолго до нашего отъезда, потому что он был болен. Он рассказал нам большую часть подробностей о трагических последних днях Варшавского гетто.

Мы узнали, что кампания уничтожения возобновилась в тот самый день, когда мы выехали из Павяка в Виттель, то есть 18 января 1943 года. Впрочем, евреи давно ожидали чего-то подобного. Мы покинули Павяк в 2 часа ночи. Через несколько часов в гетто вошли усиленные отряды охранников СС, литовцев, украинцев и особого полка латышей, которые начали погром. Но, к их удивлению, эти звери встретили вооруженное сопротивление. Многие евреи забаррикадировались в своих домах и открыли огонь по охотникам. Выяснилось, что подпольщики в гетто накопили значительные запасы оружия и боеприпасов.

Фашисты и их пособники вышли из гетто. Через пять дней они вернулись с танками и броневиками. Каждый дом, оказавший сопротивление, был подожжен, а людей, пытавшихся выбежать, отбрасывали обратно в огонь, и они умирали. В этой битве погибло около тысячи человек. Затем в течение нескольких дней из гетто в Треблинку отправили огромные транспорты с людьми.

После этого наступила передышка на несколько недель, но на этот раз у выживших в гетто уже не было никаких иллюзий. Они знали, что их судьба предрешена, что нацисты решили полностью истребить еврейское население. Окончательная ликвидация гетто началась в марте. Немецким владельцам мастерских гетто было приказано сообщить своим работникам, что они должны явиться в регистрационный центр для отправки в Травники[96]. Как и в предыдущие разы, работников заверяли, что ничего бояться не нужно, что люди, оставшиеся в гетто, считаются ценным ресурсом, что им дадут работу на хороших условиях, что они будут жить на фабриках и их не разделят с семьями.

Знаменитая фотография «Мальчик из Варшавского гетто». Апрель-май 1943 года. После того как фотография была сделана, всех евреев, изображенных на фото, отправили на Умшлагплац и депортировали в концлагерь

На регистрацию явилась лишь небольшая группа евреев, самых подавленных и смирившихся, голодных, которые не могли больше жить в подземных убежищах. Большинство не верили немецким обещаниям. Все знали, что трудовые лагеря Травники были лишь приманкой, предназначенной для того, чтобы заманить их в Треблинку.

Молодежь и все другие трудоспособные мужчины и женщины присоединились к подпольному движению и на последние средства закупили оружие. Началась лихорадочная подготовка к вооруженному сопротивлению. Маленькие подпольные ячейки теперь сформировали большую, хорошо дисциплинированную организацию. Еврейские группы рабочего класса объединились и с помощью Польской социалистической партии и других левых польских организаций контрабандой ввозили в гетто продовольствие и боеприпасы через туннели, вырытые под стенами. Немцы были хорошо осведомлены об этих приготовлениях, но для начала атаки на гетто им не требовался предлог. Поскольку, согласно данным, в Травники отправилась лишь небольшая группа евреев – всего 200 человек, – нацисты решили вывезти остальных, почти 40 000 евреев, силой.

В ночь с 18 на 19 апреля 1943 года, накануне Песаха, который для евреев является праздником освобождения, бронетанковые части гвардейцев СС, украинцев, латышей и литовцев окружили район Большого гетто, граничащий с Лешно, Новолипье, Бонифратерской и Смочей. К рассвету 19 апреля немецкая охрана на броневиках вошла в гетто через улицу Заменгофа и начала обстреливать дома. Забаррикадировавшиеся евреи ответили ручными гранатами и стрельбой. Через несколько часов гитлеровцы вышли из гетто.

Из каждого окна и с каждой крыши, с каждой разрушенной стены на гитлеровцев сыпался град пуль из автоматов. Сигнал к бою дала группа молодых людей, которые забросали приближавшиеся немецкие танки ручными гранатами. После обеда нацисты вернулись с полевой артиллерией и открыли заградительный огонь по улицам Новолипье, Бонифратерская и Францишка. Затем началось генеральное сражение.

Еврейские женщины принимали активное участие в боях, швыряя тяжелые камни и поливая атакующих немцев кипятком. История не знает такого ожесточенного и неравного боя. В конечном итоге немцы решили использовать тяжелую артиллерию.

Особенно сильная бомбардировка шла ночью 23, 24 и 25 апреля, когда все гетто превратилось в огромный пожар. Горящие дома образовали непроницаемую стену огня, откуда невозможно было спастись, и поэтому героические бойцы были обречены на гибель в огне. Тех, кому чудом удавалось выйти, нацистские охранники расстреливали за стенами гетто. Стрельба также привела ко множеству жертв среди польского населения на арийской стороне, примыкающей к стенам гетто.

Улицы гетто превратились в ад. Осколки разрывались в воздухе, а град пуль был настолько плотным, что попадал в любого, кто высовывал голову из окна. Немцы использовали больше огневой мощи во время битвы за гетто, чем во время осады Варшавы. Были полностью разрушены улицы Налевки, Новолипье, Францишка, Кармелицкая, Смоча, Милая, Низкая, Геся и площадь Мурановского. На этих улицах не осталось ни одного дома. Даже голые стены сгоревших домов позже взорвали динамитом. В течение многих ночей огонь гетто был виден на многие мили вокруг Варшавы. «Когда мы вышли из Павяка, – рассказал нам через окно отеля «Провиденс» один из вновь прибывших интернированных, – мы увидели огромную гору огня, а дома на улице Дзельная сотрясались от взрывов».

Многие евреи, прятавшиеся в специально построенных подвалах, погибли в огне и дыму. Один еврей, которому удалось бежать во время боя, рассказал, что охранники СС вытаскивали женщин и детей (прятавшихся в канализации) за волосы и расстреливали их. Они прочесывали более глубокие канализационные трубы пулеметным огнем и во многих случаях закачивали туда ядовитый газ.

Под гетто находится сеть тайных коридоров и тоннелей. Похоже, немцы знали об этом факте и взорвали все подвалы динамитом. Тысячи людей, мужчин, женщин и детей, юношей и девушек, укрывшихся там, сражались до последнего вздоха.

Даже немцы были поражены героическим сопротивлением защитников гетто. Они не могли понять, откуда эти измученные голодом люди черпали столько мужества и сил в борьбе за последнюю цитадель польского еврейства.

Из бывшего Маленького гетто, где располагались фабрики Тебенса и Шульца, а также несколько более мелких мастерских, последних евреев выселили силой.

Среди вновь прибывших интернированных, находящихся в отеле «Провиденс», есть Эста Х., моя хорошая знакомая из Лодзи. Она рассказала мне из своего окна о трагических ситуациях, которые ей пришлось пережить, прежде чем ее наконец интернировали в Павяк. Она работала у Тебенса и находилась на фабрике, когда немцы начали вывозить рабочих в Травники. В то время уже началась битва за гетто.

«Нас загнали во двор, – рассказывала она. – Я пребывала в состоянии полной паники и думала, что нас немедленно расстреляют. Когда я спустилась вниз, вооруженные немцы окружили большое количество рабочих. Со всех сторон доносились звуки стрельбы и взрывов, тряслись оконные стекла завода. Когда нас всех собрали во дворе, гитлеровцы приказали нам встать к стене и поднять руки. Мужчины, находящиеся среди нас, повторяли молитвы, и я горько сожалела, что не знаю ни одной. Но я своими словами молилась о быстрой смерти.

Евреи, обнаруженные солдатами СС в укрытии во время восстания в Варшавском гетто. Апрель-май 1943 года

Однако судьба пощадила меня. Через некоторое время во двор прибыл высокопоставленный немец и приказал, чтобы нас отправили на Умшлагплац. Я думала, это означает в Треблинку. Я находилась в полном оцепенении и очнулась только в товарном вагоне, где меня сдавила плотная масса людей. Все это время я даже не замечала, что рядом со мной ехал мой муж. Я ужасно хотела пить. На какой-то станции, где поезд надолго остановился, он купил бутылку воды у одного из украинских охранников, которые нас провожали. Он заплатил за нее сто пятьдесят злотых. Эти украинские охранники нажили целое состояние во время той поездки. Они брали шестьсот злотых за маленькую буханку хлеба. Постепенно мы поняли, что поезд движется не в направлении Треблинки; после двенадцатичасового пути мы прибыли в Травники.

Этот лагерь занимает очень маленькую территорию. Нас поселили в старом сарае. Не было ни воды, ни уборных. Только некоторым из нас дали соломенные мешки, остальные лежали на голой земле. На следующий день трое депортированных заболели сыпным тифом, и число больных начало увеличиваться день ото дня. Их не отделяли от остальных. Каждый день в шесть нас будили, чтобы мы шли на работу; в шесть вечера мы, совершенно обессиленные, возвращались в свой сарай. Еды, которую нам давали, было как раз достаточно, чтобы поддерживать в нас жизнь. Ближайшая деревня находилась в нескольких милях, но никто не решался выскользнуть из лагеря за продуктами, потому что вокруг нас ощетинились штыки литовской и латышской стражи.

Но даже в этом лагере были контрабандисты. Каждый день, идя на работу, мы встречали крестьян с фруктами и хлебом, которые пытались продать что-то рабочим. Иногда нам удавалось таким образом добыть продовольствие, но в нескольких случаях украинцы расстреливали и крестьянина, и евреев, пытавшихся купить у него продукты. Однажды нееврей из близлежащей деревни бросил кусок хлеба через колючую проволоку еврейскому мальчику лет двенадцати. С сияющим от радости лицом мальчик взял хлеб и стал его есть. В этот момент к мальчику подбежал украинский охранник с ближайшего поста и одним ударом выбил хлеб из его рук. Затем он начал бить бедного ребенка прикладом ружья. Он продолжал бить его, даже когда тот лежал на земле. Он забил его насмерть.

Я чуть не сошла с ума. Другие люди тоже наблюдали эту сцену в полной беспомощности.

Однако нескольким людям удалось сбежать. Однажды поздно ночью группа партизан напала на наш лагерь, разоружила охрану и освободила несколько десятков интернированных. Некоторые украинские охранники даже присоединились к партизанам и помогали разоружать других охранников. Были также случаи, когда охранники убегали из лагеря, чтобы вступить в подпольные группы.

Возле Травников, в лесу, находится братская могила нескольких тысяч военнопленных. Их ранее интернировали в наш лагерь. Об этой братской могиле знают все крестьяне окрестных деревень, так как они стали свидетелями расстрела немцами русских военнопленных и были вынуждены копать эту огромную могилу.

Не знаю, сколько бы я это выдержала, – заключила Эста, – но, к счастью, через несколько недель мы получили заграничные паспорта, и с этого момента все пошло хорошо. Нас отправили в штаб-квартиру гестапо в Варшаве, затем мы провели три дня в отеле «Рояль» вместе с большой группой интернированных из южноамериканских республик. Наконец нас доставили в Виттель с последней партией интернированных Павяка. Но я не могу радоваться, потому что мои родители все еще находятся в Травниках. В Варшаву недавно прибыло множество документов, подобных нашим. Но большинство людей, которым их отправили, давно умерли, в Треблинке или во время битвы в гетто».

Битва за гетто длилась пять недель. Его изможденные, измученные защитники героически сражались с мощной нацистской военной машиной. Они не носили мундиров, не имели чинов, не получали медалей за свои сверхчеловеческие подвиги. Единственным их отличием была смерть в огне. Все они Неизвестные Солдаты, герои, которым нет равных. Как страшно думать обо всем этом, столько родственников и друзей среди них: дядя Аби, Ромек, Рутка… Последние несколько дней я все время стою у окна и разговариваю с только что прибывшими в отель «Провиденс» интернированными. Я жадно впитываю их слова, и мысли мои переносят меня туда, в горящие дома гетто, где я прожила три года со всеми этими героями. Время от времени мне становится дурно, как будто само мое сердце высохло, и я отхожу от окна и падаю на кровать.

Обои в наших номерах покрыты сложным темно-красным узором. Однажды, посмотрев на стену, я подумала, что красные линии на ней сливаются в длинные красные потоки крови… Так лилась их кровь, поглощаемая пламенем. Наша кровь, наши кости сгорают дотла. Боже, зачем нам выпало все это терпеть? Дядя Аби, Ромек и другие… Может быть, кто-то из них сбежал?

В тот день, когда я разговаривала с Эстой В., я собрала различную еду у интернированных в нашем отеле, и в одиннадцать вечера Гильмар Дж. украдкой пробрался через колючую проволоку в отель «Провиденс». Он раздал еду новым интернированным, получил личные приветы из гетто, а также ряд писем, которые привезли для некоторых людей из нашего отеля.

Мирные жители у стены Варшавского гетто во время подавления восстания. Апрель-май 1943 года

Одно из этих писем было адресовано Фелиции К., оно пришло от ее родственника, который долгое время жил на арийской стороне, так как имел поддельные документы, удостоверяющие личность. Миссис К. получила для него документы из Швейцарии и не могла понять, почему он не приехал в Виттель. Все разъяснилось из письма. «Моя совесть не позволяет мне спастись теперь, – писал он, – когда я видел, как многие из моих близких умерли ужасной смертью. Разве я лучше, чем были они? Мне не хватает смелости покинуть руины. Нет, я не уеду из Варшавы. Это мое место, я должен остаться здесь. Чего стоит моя жизнь по сравнению с этими героями, пролившими свою кровь за наш народ? Когда я пишу тебе это письмо, я все еще слышу взрывы в гетто. Последние подвалы взрывают динамитом. Под развалинами погребены мои и твои братья. Суди сама, могу ли я убежать от них? Прошлой ночью я проходил мимо ворот гетто, и там до сих пор слышна стрельба. Последние евреи все еще сопротивляются. Плакаты на улицах Варшавы сообщают, что «Польша наконец-то избавилась от еврейских коммунистических элементов». После всего, через что я прошел за последние несколько недель, у меня не хватает смелости сделать хоть малейший шаг, чтобы спасти себя. Жизнь потеряла для меня всякую ценность».

Миссис Фелиция К. и другие, читавшие это письмо, горько плакали.

Возмутительны и рассказы об отношении некоторых поляков к еврейской трагедии. Правда, подпольные издания польских рабочих партий обращаются к полякам с призывом помочь и дать убежище евреям, спасающимся из горящего гетто, но число поляков, прислушивающихся к этому призыву, очень мало. Мужественные поляки, которые рискуют своей жизнью, чтобы спрятать беглых евреев в своих домах, часто подвергаются осуждению со стороны антисемитских хулиганов, и, таким образом, другие боятся исполнить человеческий долг перед нашим замученным народом. В этих условиях мало надежды на то, что большому количеству евреев удастся спастись.

15 июля, 1943

Я не знаю, как выразить мою невероятную радость – нет, радость и печаль. Сегодня я получила несколько писем от Рутки. Она жива и здорова. 17 апреля родители вызволили ее из гетто, заплатив значительную сумму денег. Они должны были встретиться с ней на следующий день, но 18 апреля гетто окружили нацистские истребительные отряды, и теперь шестнадцатилетняя Рутка находится одна на арийской стороне.

В ее письме много мрачных намеков, и я удивляюсь, что оно прошло цензуру. Она говорит, что в конце концов ей придется покончить жизнь самоубийством. Она видела Ромека в тот день, когда покинула гетто, и в тот же день она встретила нашу нееврейскую подругу Софию К., которая дала ей мой адрес. Ее четыре письма, пришедшие сегодня, имеют разные даты. Во втором письме есть записка от Долека. Он и его родственники получили заграничные паспорта и были интернированы. В этом письме Рутка пишет: «Дни, которые я провела с Долеком, стали самыми счастливыми в моей жизни. У меня было ощущение, что я нахожусь под чьей-то защитой».

У захваченных в ходе восстания евреев ищут оружие и допрашивают у стены Варшавского гетто, прежде чем отправить на Умшлагплац для депортации в лагерь смерти

Сегодня из Варшавы прибыл некий господин Р. Есть подозрение, что он связан с гестапо. Он приехал совершенно один, без сопровождения полиции. Он говорит, что недавно в лагерь Берген-Бельзен под Ганновером было отправлено около двух тысяч человек, имевших заграничные паспорта. По его словам, там находятся последние интернированные Павяка и отеля «Польский». У нас много тех, кто имеет родственников среди этих интернированных, многие обеспокоены их судьбой. До сих пор все наши запросы об этом лагере швейцарская комиссия оставляла без ответа[97].

18 июля, 1943

В эти звериные времена приятно встретить людей, чьи сердца полны настоящей любви к гонимым и нуждающимся. Вот почему я люблю смотреть на нашу замечательную Мать Святую Елену. Я чувствую себя менее подавленной, когда нахожусь рядом с ней. Я восхищаюсь ее терпением, трудолюбием и любовью к маленьким детям. Никакой труд не является для нее слишком тяжелым. Эта великолепная женщина становится на колени, чтобы мыть полы своими нежными руками. Она вытирает детям носы и слезы. Несмотря на то что она носит длинное черное платье, у нее много практического здравого смысла в разрешении всех мирских конфликтов, возникающих здесь среди людей разных рас и вероисповеданий.

Она руководит школой, и я с большим удовольствием помогаю ей. Я делаю таблички, раскрашиваю игрушки для детей, а также уже проиллюстрировала десять экземпляров единственной детской книги, которую мы смогли достать для всего класса.

6 августа, 1943

Наконец-то вместе с группой людей из Титмонинга прибыл мой отец. Наконец-то мы воссоединились после долгой разлуки. Встречи разных семей были очень трогательными: люди плакали от радости. Но до сих пор здесь много женщин и детей, которые не видели своих мужей и отцов более двух лет.

Транспорты также прибывали из Компьена и из других лагерей Германии, таких как Тост и Кройцберг[98]. Значительная концентрация интернированных из стольких лагерей дает нам надежду на то, что обмен близок.

Я снова получила от Рутки письма с трагическими намеками. В ее последнем письме описывается, как умер Тадек. Я была уверена, что Тадек переживет всех нас, потому что он имел на это лучшие шансы. Но его уже нет в живых. Несчастный мальчик покончил жизнь самоубийством. Из письма Рутки я поняла, что его отца убили подпольщики. Тадек не мог вынести этого позора: он, должно быть, чувствовал, что никогда не сможет стереть пятно со своего имени. Его отец был убит в своем доме 17 апреля, за день до начала восстания. На следующий день Тадек покончил с собой. Бедный мальчик, он так любил меня.

22 августа, 1943

Люди умирают и рождаются в нашем лагере. Недавно мы похоронили двух старых англичан из отеля «Континенталь». На свет появилось три новых малыша. Матери окружены большой заботой и получают специальные посылки через монахинь. Беременные женщины также получают дополнительные пакеты и находятся под наблюдением французских врачей, являющихся военнопленными.

Один из этих врачей, доктор Л., известный хирург. Его положение плачевно. Его жена и ребенок находятся в лагере под Парижем, откуда постоянно отправляются транспорты в Польшу. Он постоянно спрашивает нас, правда ли все, что говорят о Треблинке. Он отказывается верить, что там тысячи людей убивают отравляющими газами и паром.

Наш лагерь – это самостоятельный маленький мир. У нас даже есть ячейки французского подполья. Интернированные знают, что где-то в нашем лагере имеется тайное радио. Каждый день из уст в уста с большой скоростью распространяются последние новости. Кажется, немцы что-то подозревают, поскольку вчера они обыскали отель, но не смогли найти радио. Рассказывают, что, пока немцы вели поиски, кто-то прогуливался по парку с радио в чемодане.

Теперь немцы каждый день проводят обыски в разных отелях, но радио продолжает работать и сообщать нам о происходящих событиях. Новости хорошие. Русские приближаются к польской границе, Германию постоянно бомбят с воздуха, союзники высадились в Италии, а африканская кампания давно завершена.

Из Африки я получила письмо от двоюродного брата Генри У., офицера военно-воздушных сил де Голля. Получать письма сейчас в Европе – это большая привилегия, и я наслаждаюсь ею благодаря американскому флагу. Я постоянно переписываюсь с Руткой, которая живет в Варшаве на арийской стороне. Интернированным разрешается посылать только один почтовый бланк в неделю, но я использую бланки всей семьи, и, кроме того, несколько друзей по лагерю отдают мне свои. У цензоров довольно много работы по чтению моей почты.

Работа в школе доставляет мне огромное удовольствие и дает возможность практиковать английский и французский языки. Сейчас я руковожу художественным оформлением в двух классах. В качестве материала используем картон из пакетов Красного Креста, а вместо клея применяем растворенное сухое молоко. Большинство детей из Польши; многие из них прибыли в двух последних эшелонах, отправленных сюда после ликвидации гетто. Они очень быстро выучили французский и английский языки и очень радуют всех нас.

2 октября, 1943

В течение двух дней Рош Ха-Шана мужчины молились в одной из наших комнат. Мы поставили стол со свечами, как и в Павяке, а мадам Ш., жена великого раввина Варшавы, встала возле алтаря. Преобладало грустное и торжественное настроение.

Евреев ведут на Умшлагплац для депортации в лагерь смерти Треблинка. Апрель-май 1943 года

На второй день Рош Ха-Шана я получила письмо от Рутки, в котором сообщалось, что дядя Аби жив. София К. сказала ей, что он работает в пригороде Праги. Родители считают хорошим предзнаменованием то, что письмо пришло именно на Рош Ха-Шана. Но Рутка до сих пор не ответила на мои вопросы о Ромеке. То, что она пишет о нем, неясно. Я боюсь, что она не хочет говорить мне правду. Должно быть, он погиб вместе с тысячами других героев в гетто.

5 сентября, 1943

Сегодня мы получили письмо от нашего дяди из Тулузы. Он пишет, что ему приходится часто менять адрес и что его дочь, моя двоюродная сестра, была вынуждена отдать своего годовалого ребенка в нееврейскую семью, чтобы скрыть его от нацистов. Положение французских евреев ухудшается день ото дня. Евреев тысячами отправляют из Парижа в лагерь в Дранси, который является лишь этапом на пути к Треблинке.

В других оккупированных нацистами странах евреев также собирают во временных лагерях, называемых Durch-gangslager (транзитные лагеря), а затем отправляют на различные фабрики смерти в Польше. Эти евреи не знают, какая страшная участь их ждет. Они понятия не имеют, что случилось с польскими евреями.

Огромные эшелоны с евреями отправляются сейчас из голландского лагеря Вестерборг[99]. Об этом нам сообщили некоторые британские граждане, приехавшие сюда из Голландии несколько дней тому назад. Американка, недавно прибывшая оттуда, рассказала нам о замечательном отношении голландцев к своим согражданам-евреям. Они не только прячут евреев в своих домах, но уже несколько раз голландские подпольные группы нападали на поезда с депортированными евреями и освобождали их. В некоторых городах голландское население сожгло записи актов гражданского состояния, из-за чего нацистам было трудно выяснить, кто является евреем. В других городах нееврейское население устраивало забастовки протеста против преследований евреев, а в некоторых случаях это вынуждало немцев прекратить депортации.

10 октября, 1943

Вчера был День искупления, а сегодня мой день рождения. Я чувствую себя очень старой, несмотря на то что мне всего девятнадцать. Мама приготовила для меня вечеринку-сюрприз и пригласила всех молодых людей, живущих в лагере. Они пытались создать веселое настроение, но их искусственная веселость меня лишь опечалила.

15 ноября, 1943

Сегодня мы совершили замечательную прогулку за пределы лагеря в ближайшую деревню. Мы получили на это разрешение после долгих и утомительных переговоров. Наша группа состояла из тридцати человек, и сопровождавший нас немец изменил свой суровый тон, как только мы дали ему несколько пачек американских сигарет и другие ценные вещи.

Впервые за одиннадцать месяцев мы покинули территорию, огороженную колючей проволокой. Тропа вела между зелеными холмами Вогезов. В некоторых местах она была настолько узкой, что нам приходилось идти гуськом. Ярко светило солнце, дул легкий прохладный ветерок. На своем пути мы не встретили ни одного живого существа. Потом мы прошли мимо крошечной деревни. Перед избами играли грязные, истощенные дети, а привязанная к забору лошадь монотонно ковыряла траву.

Большая деревня, которая являлась нашей целью, выглядела ненамного лучше. Дома обветшали, люди исхудали, а их лица обветрились. Вскоре нас окружила группа детей, которые умоляли нас: «Avez-vous quelque chose a manger?» (у вас есть что-нибудь поесть? (фр.). – Прим. переводчика). Мы дали им хлеб и шоколад. Они дрожащими ручонками запихивали это в рот.

В центре села располагалась маленькая гостиница. Несколько женщин, сидевших у камина, встали, чтобы обслужить нас. На длинном столе появились бутылки с красным вином и киршем. Немецкий охранник сел выпить и разрешил нам свободно гулять, предупредив, что нам нужно вернуться в указанное время. Вместе с Эрной, Болой, Розой и Гарольдом, молодым англичанином, я отправилась искать муку, которой в лагере нет ни за какие деньги. После долгих поисков мы нашли пекарню, где пекли хлеб по карточкам. Бедный пекарь долго колебался, но, увидев наши банки с консервами, насыпал муки в наши мешки. Мы также купили длинные французские батоны по семь франков за каждый, но это был черный хлеб, совсем не похожий на хороший довоенный французский хлеб. Крестьянка дала нам несколько яиц и все время благодарила нас за пачку мыла и кусок американского сыра, которые мы отдали ей взамен. Куда бы мы ни пошли, нас встречали радостными возгласами «Les Anglais! Les Americains!» (Англичане! Американцы! (фр.). – Прим. переводчика).

По возвращении в деревенскую гостиницу нас ждал большой сюрприз. На столе стоял радиоприемник, который у нас в лагере прятали. Немецкий охранник сильно выпил и спал на скамейке снаружи. Гарольд настроил иностранную станцию, и впервые за четыре года я услышала радиопередачу.

Евреи идут на Умшлагплац для депортации. Оригинальная немецкая подпись: «Марш до железнодорожной станции».

Апрель-май 1943 года

Мы случайно попали на программу, которая транслировалась из Америки в Европу. Трансляция велась на немецком языке с последующим переводом на английский. Мы слушали последние новости. Париж сильно бомбили, как и побережье Нормандии. Русские отбили ряд городов и взяли в плен многие тысячи немцев. Передача завершилась салютом всем угнетенным народам Европы. Мы слушали, затаив дыхание. Внезапно вошел наш немецкий охранник. К счастью, он был слишком пьян, чтобы понять, что происходит. Я быстро повернула ручку, чтобы попасть на парижскую станцию, и мы услышали веселую музыку.

К вечеру мы вернулись домой с трофеями. У каждого из нас имелся маленький мешочек с несколькими фунтами муки. В сумке Эрны была маленькая дырочка, и наш путь оказался отмечен мукой. Одна из англичанок торжествующе заявила, что она добыла самый лучший трофей: у нее в сумке кролик! Все эти сокровища остались незамеченными надзирателем, зарегистрировавшим нас на въезде в лагерь, потому что, когда мы вернулись, было уже темно.

17 ноября, 1943

Десять часов. В моей комнате горит маленькая лампа. Я повесила одеяло на дверь, чтобы свет не проникал сквозь щели. По правилам мы должны выключать свет в десять, но только ночью я могу читать и писать. На окнах специальные черные жалюзи, но я и на них покрывало повесила и сижу в углу у своей лампочки.

Мне нравится слушать гул британских и американских самолетов, которые пролетают здесь каждую ночь в одно и то же время. Я внимаю гулу тяжелых бомбардировщиков так, будто это прекраснейшая музыка. Мелодия пропеллеров – моя лучшая колыбельная, и я засыпаю с растущей надеждой, что в конце концов темные силы нацизма будут повержены. На следующее утро я прочитала немецкие военные бюллетени, в которых сообщалось, что Париж сильно бомбили и что пострадали, конечно, только больницы и детские дома. Возможно, мой двоюродный брат Генри В. находится среди летчиков, которые пролетают над нами ночью. Как бы я хотела, чтобы он бросил мне письмо!

21 ноября, 1943

Состоялся первый обмен пленными между Англией и Германией. Виттель покинуло около ста человек, в основном больные и те, кому за шестьдесят. Прощание было очень трогательным. Мы все им завидовали, а счастливчики улыбались, как будто после долгих мучений увидели райские врата.

Руины Варшавского гетто после подавления восстания.

1943 год

В прошлую субботу мы смотрели в нашем кинотеатре рассказ о путешествии по Нью-Йорку. Сначала из тумана появилась статуя Свободы – гигантская женщина с факелом в руке. Затем показались высокие небоскребы. Я видела улицы Нью-Йорка и спешащих людей. Машины неслись с огромной скоростью. Затем показали Бродвей с его неоновыми огнями. Путешествие закончилось тем, что корабль зашел в порт Нью-Йорка. В этот момент по залу прокатились аплодисменты. Видимо, каждый думал о том моменте, когда он сам прибудет в Нью-Йорк на борту корабля. Моя мать, сидевшая рядом со мной, едва сдерживала себя. «Смотри, – сказала она мне с энтузиазмом, – это «Радио-Сити», а это Пятая авеню, а вот и Бродвей…»

Аплодисменты долго не стихали, а фильм вызвал глубочайшие эмоции у всех, кто знал Нью-Йорк. Я не могу понять, зачем немцы его показали.

8 декабря, 1943

В Виттель прибыл первый транспорт с итальянскими военнопленными. Это итальянцы, перешедшие на сторону союзников после капитуляции Бенито. Их разместили в отеле «Колони» за территорией нашего лагеря.

Неожиданно мы получили письмо от кузена Генри У. Он уже два месяца находится в Лондоне и до сих пор служит под началом де Голля.

18 декабря, 1943

Среди интернированных евреев царит ужасная паника. Немцы внезапно приказали зарегистрироваться американцам и британцам еврейского происхождения. Мы не знаем, что это значит, но ходят разные слухи. Некоторые говорят, что евреев отправят в Палестину в обмен на интернированных туда немцев. Другие утверждают, что нас отвезут в Польшу. Евреи сидят в своих комнатах в отчаянии и не знают, что делать. Похоже, затевается что-то серьезное, так как в лагерь прибыла специальная комиссия в составе высокопоставленных лиц Министерства иностранных дел Германии[100]. Интернированные нееврейского происхождения сочувствуют нам, особенно монахини. Мать Святая Елена заявила, что, если нас отправят обратно в Польшу, она не позволит детям уехать. «Я не отдам им детей, – решительно заявила она. – Я спрячу их в церкви и не позволю никому войти туда».

26 декабря, 1943

На сей раз мы отделались только испугом. Нацистская комиссия исчезла, и весь лагерь – евреи и неевреи – вздохнул с облегчением.

В этом году наш праздник Хануки совпал с Рождеством, и многие евреи и неевреи сочли этот факт символичным. Во многих комнатах, занятых евреями, горят ханукальные свечи, а рождественская елка перед церковью украшена мишурой. Может быть, наши общие страдания и гонения наконец искоренят слепую расовую ненависть?

1 января, 1944

Снова Новый год! Что он нам принесет? Вчера вечером у нас был праздник. На какое-то время я тоже забылась и танцевала. Но вдруг мне почудилось, будто вокруг меня кружатся в танце тени. Потом я ощутила сильный звон в ушах, который вскоре сменился диким смехом. У меня закружилась голова, и я попросила партнера отвести меня домой.

12 января, 1944

В лагере снова нарастает волна беспокойства. Ходят слухи, что и в Виттеле евреев скоро изолируют в своего рода гетто. Многие неевреи негодуют и заявляют, что не допустят этого. Но, как ни странно, и здесь есть арийцы, довольные такой перспективой: они утверждают, что иудеев следует отделить от людей другой веры, как это было в Титмонинге. Не исключено, что за этими слухами стоят те же самые антисемиты.

30 января, 1944

Несколько дней назад администрация лагеря приказала американцам быть готовыми к отбытию в любой момент. Англичане настроены скептически и утверждают, что обмен не состоится еще год, потому что столько времени прошло до отъезда первой партии англичан. Обладатели американских зеленых паспортов, выданных до войны, будут иметь преимущество, по крайней мере, по мнению немцев.

Я жду с нетерпением и последние несколько дней пребываю в таком беспокойстве, что почти все время гуляю в парке.

16 февраля, 1944

Я получила отчаянное письмо от Рутки. Она пишет, что у нее украли документы и деньги. И вот теперь она одна, затерянная в мире ненависти и охоты на людей. «Мысль о тебе – мое единственное утешение. Я живу надеждой, что увижу тебя снова». Бедная Рутка, сколько она пережила и сколько еще впереди!

27 февраля, 1944

Наконец-то назначена дата! Обмен состоится в Лиссабоне 5 марта. Запланирован обмен ранеными американскими солдатами и интернированными гражданскими лицами. Но пока не ясно, каков будет коэффициент обмена – пять немцев на одного американца или, наоборот, пять американцев на одного немца. На эту тему ходят разные слухи. Администрация лагеря каждый час проводит очередную регистрацию; новых людей вносят в списки, старых вычеркивают. Мы все в ужасном напряжении и нервозности. Наша семья была в первых двух списках, а теперь нас из них исключили. Мама мечется из одного кабинета в другой. Всего в первой партии должно быть около тридцати человек, а кандидатов на обмен в Виттеле 150 человек[101]. Все эти перестановки и слухи окончательно расшатали нам нервы.

28 февраля, 1944

Списки закрыты. Мы не собираемся. Моя мать постоянно навещает коменданта, но ей снова и снова говорят, что мы не можем поехать, потому что отец у нас призывного возраста и что разделять семьи против его принципов. Если это правда, то большинство семей не могут ехать, потому что их мужчинам меньше пятидесяти пяти лет. Тем временем все монахини и обладательницы зеленых паспортов получили подтверждение, что они будут в первом наборе. Но комендант говорит, что изменения могут произойти даже в последний момент. Это напоминает мне тактику нацистов в Павяке. Там тоже ежеминутно передумывали, видимо, с единственной целью нас помучить.

29 февраля, 1944

Список американцев, подлежащих обмену, утвержден окончательно. Мы не едем. Счастливчики получили приказ паковать чемоданы. Из окна я вижу, как в их комнатах громоздятся чемоданы. Снаружи идет снег. Иногда мне кажется, что я снова в Павяке.