1 марта, 1944

Мы в поезде! Мы едем, несмотря ни на что. В течение последних двенадцати часов нам довелось пережить самые душераздирающие волнения. Изменения происходили каждые полчаса. В 18:00 лагерная администрация начала выкрикивать через громкоговоритель имена всех, кто не вошел в список. Для заполнения транспорта не хватало нескольких человек, поэтому мы надеялись, что и нас возьмут. Мать бросилась к коменданту, но скоро вернулась с поникшим лицом: было слишком поздно. Но она не теряла надежды и все молилась, чтобы все разрешилось в последний момент.

Один из сохранившихся в современной столице Польши фрагментов стены Варшавского гетто

Так и произошло. В 22:00 прибыли транспорты из Титмонинга и Либенау, и оказалось, что там найдутся дополнительные места для интернированных. Администрация вызвала коренных американцев, и маму сразу же приняли. Сначала предполагалось, что отец останется в Виттеле, и мама согласилась на это, так как была уверена, что в последний момент произойдет еще одна перемена и что отцу разрешат ехать с нами. Тем временем она упаковала все наши вещи. Так же как и в Варшаве, нас посетили несколько человек, давших нам адреса своих американских родственников. Они помогали нам собраться и суетились вокруг нас. Нюся В. приготовила нам еду в дорогу, а Бола лежала и плакала в своей комнате.

В семь утра мама пошла в администрацию лагеря и через несколько минут прибежала обратно с криком: «Мы все едем!»

Я никогда не забуду тот момент, когда мы простились с людьми, вместе с которыми мы столько страдали, постоянно находясь между жизнью и смертью. Все говорили: «Пожалуйста, не забывайте нас, все наши надежды связаны с вами. Не молчите. Сделайте так, чтобы нас спасли…» Все без исключения, мужчины, женщины и дети, плакали. Сотни рук махали нам из окон за забором из колючей проволоки. Я видела, как вдалеке Эрна вытирает глаза. Рядом с ней стояли Роза, Гарольд и многие другие, друзья и незнакомцы.

Наше купе примыкает к нашим немецким сопровождающим. Они находятся в состоянии крайней нервозности. Я никогда не видела немцев такими расстроенными. Они все время сверяют количество заключенных по списку, который держат в руках.

2 марта, 1944

Мы провели несколько часов в Биаррице. Поезд остановился в двух милях от главного вокзала. Среди пассажиров растет страх. По некоторым слухам, часть интернированных отправят обратно в Виттель, так как нас якобы слишком много для обмена[102].

3 марта, 1944

Несколько минут назад мы обменяли все наши деньги на доллары. Это наконец успокоило нас: теперь мы верим, что сейчас едем в Америку. Всех мужчин заставили подписать клятву, что они не будут воевать против Германии ни в какой армии. Когда они вышли из вагонов, чтобы подписать эту клятву, мы увидели, что поезд с немецкими интернированными прибыл на другой путь. Они приехали из Америки, чтобы их обменяли на нас. Нам всем правда было жаль этих немцев.

4 марта, 1944

Наш поезд сейчас на испанской территории. На станциях нас встречают знаком «V». Нищета Испании сразу бросается в глаза. Оборванные дети протягивают руки, выпрашивая монетку. Много солдат, особенно хорошо одетых офицеров. Гражданское население носит лохмотья, у людей впалые щеки.

Многие немцы, сопровождавшие нас, остались на французской стороне границы, а те, кто едет с нами сейчас, одеты в штатское. Сняв мундиры, они будто избавились от наглости.

5 марта, 1944

Мы только что пересекли португальскую границу. Испанских полицейских в форме сменила португальская тайная полиция. Мы все еще в том же самом поезде. Здесь нас тоже встречают знаками «V».

Наш поезд приближается к Лиссабону. Я вижу паруса разных кораблей. Кто-то в вагоне только что выкрикнул: «Грипсхольм!» Это незнакомое шведское слово означает для нас свободу[103].

Меня разбудил шум двигателя корабля. «Грипсхольм» находился в открытом море. Я вышла на палубу и вглядывалась в бескрайнюю синеву. Залитая кровью земля Европы осталась далеко позади. От ощущения свободы у меня перехватило дыхание.

В последние четыре года мне было неведомо это чувство. Четыре года черной свастики, колючей проволоки, стен гетто, расстрелов и, главное, страха – страха днем и ночью. После четырех лет кошмара мне поначалу было трудно наслаждаться свободой. Мне постоянно представлялось, что это только сон, что я вот-вот проснусь в Павяке и снова увижу пожилых мужчин с седыми бородами, цветущих молодых девушек и гордых юношей, которых гнали, как скот, на смерть к Умшлагплац по улице Ставки.

Мне даже чудилось иногда, что я слышу крики истязаемых, и соленый запах моря вдруг сменяется тошнотворным, сладковатым запахом человеческой крови, который часто затягивало в наши окна в Павяке.

Внизу, в кают-компании, кто-то заиграл на пианино, и это напомнило мне о Ромеке, который исполнял те же мелодии Шуберта. Я увидела перед собой его длинные тонкие пальцы. Я пошла в свою каюту и бросилась на кровать, горько рыдая.

Раньше я думала, что на корабле забуду кошмары гетто. Но, как ни странно, в бесконечности океана я постоянно видела кровавые улицы Варшавы.

На палубе я познакомилась с американскими солдатами и летчиками, сбитыми во время полетов над Германией и обменянными вместе с нами. У некоторых из них висели пустые рукава. Другие ходили на костылях. У двух молодых офицеров были ужасно изуродованные лица, у других лица были обожжены. Один из них потерял обе ноги, но улыбка не сходила с его губ.

Я чувствовала, что эти американцы близки мне, и, когда я рассказала им о том, что творили нацисты в гетто, они меня поняли.

На борту корабля я увидела первый за четыре года американский фильм. Нам показывали «Янки Дудл Денди». Солдаты и офицеры смотрели его со слезами на глазах.

К ночи 14 марта из тумана стали проступать очертания американского побережья. Пассажиры вышли на палубу и встали вдоль перил. Я вспомнила библейскую историю о потопе и о Ноевом ковчеге, когда он наконец достиг суши.

Весь тот день я чувствовала себя совершенно сломленной, как будто мне пришлось нести бремя многих-многих лет. В тот вечер я не участвовала в развлечениях. Я лежала в углу палубы, прислушиваясь к шуму волн, которые становились все более и более бурными.

15 марта наш корабль подошел к Нью-Йорку[104]. Люди, пережившие годы общего несчастья, стали прощаться друг с другом. Среди нас преобладало настроение братской привязанности. На лицах у всех было выражение беспокойного ожидания. Я смотрела на небоскребы Нью-Йорка, но мысли мои были в Варшаве, и я разговаривала с Руткой. На мгновение мне показалось, что я беру ее за руку и тащу на борт корабля.

Дорогая Рутка, я очень скучаю по тебе. Я хотела бы разделить с тобой свою удачу. Как чудесно было бы ступить с тобой на американскую землю. Я хотела бы дать тебе хотя бы маленькую часть свободы и счастья, которые ждут меня. Я сейчас с тобой. Статуя Свободы, эта гордая женщина с факелом в руке, которую я вижу перед собой, смотрит на тебя так же, как и на меня. Она приветствует и тебя – тебя и всех наших друзей, которые еще живы, а также тех, кого мы никогда больше не увидим.

Рутка, смотри вместе со мной, пусть твое сердце бьется с моим. Мы приближаемся к свободе. Каждый из нас найдет здесь хлеб, дом, свободу. Никто и никогда не будет ценить свободу так, как мы, когда-то ее потерявшие.

Моя Рутка, скажи всем тем, кто еще жив, что я их никогда не забуду. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тех, кого еще можно спасти, и отомстить за тех, кто был так горько унижен в свои последние минуты. А тех, кого стерли в пепел, я всегда буду видеть живыми. Я расскажу, я обязательно расскажу все о наших страданиях, о нашей борьбе и об убийстве наших самых близких, и я потребую наказания для немецких убийц и их Гретхен в Берлине, Мюнхене и Нюрнберге, которые наслаждались плодами убийства и до сих пор носят одежду и обувь наших замученных людей. Терпи, Рутка, мужайся, держись. Еще немного, и мы все обретем свободу!