15 ноября, 1942

Гетто снова переживает кровавые дни. С девятого по двенадцатое прошла еще одна облава. На этот раз немцы потребовали большое количество рабочих из портных и сапожных мастерских. Мы надеялись, что нацисты оставят выживших в гетто в покое, поскольку официально их теперь всего 40 000 человек. В первый день новой бойни я увидела в окно несколько пожилых полицейских-евреев, проезжающих мимо на рикшах. Среди них я узнала комиссара Герца. Заметив меня, он сначала слегка улыбнулся, потом отдал честь и поехал дальше, опустив голову.

Руководителями новой депортационной кампании являются Брандт и его помощник Орф, которые ранее руководили регистрацией иностранных граждан в гетто. Некоторое время Орф также был нашим начальником в Павяке. Этот высокий, красивый белокурый мужчина всегда проявлял вежливость, всегда улыбался, и, по общему мнению, он считался исключением среди немцев, так как был не способен причинить вред человеку.

Теперь выясняется, что герр Орф, который сейчас находится в отпуске в Германии, был главным убийцей и что именно на нем лежит ответственность за самые ужасные преступления. Рассказывают, что однажды он, с улыбкой разговаривая с одним евреем, вдруг выхватил револьвер и выстрелил в голову другого еврея, стоявшего поблизости. Затем он повернулся и выстрелил в еврея, с которым так вежливо разговаривал. Однажды мы видели, как, стоя под нашими окнами, он что-то обсуждал с группой женщин в очень рыцарской манере. Это происходило в самый разгар депортационной кампании. Наш надзиратель сообщил нам, что отпуск он получил в награду за большие заслуги во время депортационной кампании и что он собирается провести две недели в Германии, где его жена только что родила ребенка. Получается, этот убийца будет ласкать своего новорожденного младенца окровавленными руками.

Сегодня полицейские-евреи привели в Павяк несколько коров[82]. Судя по всему, их реквизировали с еврейских молочных заводов. Возможно, это последние коровы в гетто. Теперь предводители штурмовиков и нацистские чиновники Павяка будут лучше питаться.

Комиссар Николаус продолжает давать новые обещания по поводу нашего отъезда. Теперь назначенная дата – 16 декабря, но никто не воспринимает его всерьез.

Становится все холоднее и холоднее, дует морозный ветер и идет снег. Тюремная кухня каждый день выдает нам немного угля для нашей печи. Но этого количества хватает только на час-два. Сейчас часто приходят посылки для нейтральных граждан, которых давно выслали. Отправители этих посылок не знают, что люди депортированы и, возможно, их уже нет в живых. Мистеру С. удается завладеть этими пакетами, ибо немецкая деловитость – сильно преувеличенная легенда. Он раздает их содержимое тем, кто в этом больше всего нуждается. Немцы не особо хорошо разбираются в наших именах. Очень часто в этих пакетах находятся картофель, морковь и другие овощи, которые мы можем приготовить у себя на плите.

Наша подруга София К. каждую неделю отправляет нам посылку с хлебом, картошкой и луком. Приходят посылки и для женщин, освобожденных по состоянию здоровья и живущих в настоящее время в отеле на арийской стороне. Они связались со скрывавшимися там евреями, семьи которых интернированы в Павяк. Они спасли миссис П. и ее маленькую дочь. Это сумела сделать Дита В., подкупив некоторых чиновников гестапо значительной суммой денег. Теперь несчастная миссис П. вне опасности.

Недавно она также добилась освобождения своей матери и ее сестер Туси и Ноэми, а также миссис С. с ее шестнадцатилетним сыном Мартином, шестидесятилетней миссис Р. и мистера К., его жены и трехлетнего сына Ричарда.

Парагвайский паспорт прибыл для мистера Д., который в настоящее время находится в нашем доме. Сегодня он рассказал нам жуткие истории о том, что происходит в камерах Павяка.

Казни осуществляет лично Бюркель. Садист получает огромное удовольствие от своей работы. В больших камерах, где заперты более дюжины заключенных, он вешает одного из них на глазах у других, после того как долго пытал его, а затем приказывает одному из сокамерников отнести тело в холодильную комнату Павяка, которая теперь заполнена до отказа. Потом он вешает человека, вынесшего труп, и таким образом опустошает целую камеру, уничтожая одного за другим. Мистер Д. также рассказал нам об ужасной боли, которую он причиняет заключенным. Он применяет фантастические пытки, жжет различные части тел, протыкает их булавками и т. д.

1 декабря, 1942

Сегодня к нашему окну в Павяке пришли Рутка и дядя Аби с женой. Рутка выглядит совсем недурно, и на ее лице, как всегда, цветет улыбка. В обеденный перерыв они вышли из дверей дома напротив тюрьмы, где работают, и попросили у немецкого охранника разрешения поговорить с интернированной семьей. Немец был пожилым человеком. Он удовлетворил их просьбу и даже следил за тем, чтобы предупредить их, если подойдет другой немецкий патруль.

Мы были очень рады видеть их так близко и разговаривать с ними. Рутка сказала нам, что ее отец все еще работал одним из главных надсмотрщиков на фабрике Ашмана. К сожалению, она не могла побыть подольше, так как ей пришлось вернуться к работе, как и дяде Аби с женой. Позже я видела, как они маршировали в строю после работы. Рутка улыбнулась нам и скрылась за углом заснеженной улицы.

Немец, который руководит сортировочной работой в доме напротив тюрьмы, мучает своих рабочих. Иногда я вижу, как он приказывает кому-то выйти из строя и раз двадцать броситься на землю. Пострадавшему приходится падать лицом в снег или в грязь. Желая держать его в состоянии ужаса, немец направляет на него револьвер. Этот нацист держит на холодной улице людей, уставших от работы и спешащих домой: он приказывает им маршировать взад и вперед, то и дело останавливая их, чтобы пересчитать.

Рабочие, занятые в домах напротив и примыкающих к тюрьме, знают всех заключенных. Если их надзиратели куда-то уходят на некоторое время, они перекидываются с нами несколькими словами. Спрашивают нас, когда мы уедем в Америку и расскажем всему миру, что здесь происходит. А мы беспомощно смотрим на них, не в силах ничего для них сделать.

Мистер С., наш представитель, который сейчас живет на арийской стороне, очень активен. Он прилагает всевозможные усилия, чтобы вызволить из гетто хотя бы еще нескольких евреев. Теперь этот находчивый человек пытается женить нескольких интернированных молодых людей на женщинах из гетто, чтобы эти женщин можно было интернировать на основании их брачных свидетельств. Он просил несколько интернированных девушек сделать то же самое, чтобы они могли взять с собой нескольких мужчин.

Дата нашего отъезда назначена по-прежнему на 16 декабря, и я до сих пор не верю в это. В комнатах сейчас очень грустно. Многих наших друзей освободили. Вечерами спокойно, и мы читаем книги. Несколько дней назад из гетто пришла посылка с книгами для интернированных евреев. Их прислал сюда мистер С., один из самых активных лидеров общины.

Мы все бросились к книгам с тем же нетерпением, с каким бросаемся к еде. А как велика была моя радость, когда я обнаружила среди них «Кэтрин, мир в огне!» (Catherine, the World is Aflame!) Эдриенн Томас и второй том «Кэтрин становится солдатом» (Catherine Becomes a Soldier)[83]. Хотя я читала эту книгу несколько раз, я начала перечитывать ее с тем же, что и раньше, интересом. История Кэтрин, моей любимой героини, которая до сих пор остается моим идеалом, многому научила меня.

Книга будто перенесла меня в прошлое. Это было в 1938 году, во время Мюнхенской конференции, когда казалось, что вот-вот разразится война. Улицы моей родной Лодзи пребывали в волнении, прошло несколько демонстраций, и мои родители как-то особенно шептались друг с другом, чтобы я не слышала, о чем они говорят.

В одну из тех осенних ночей, когда небо было затянуто тучами и дождь монотонно барабанил в мое окно, я сидела в своей теплой, ярко освещенной комнате, уютно свернувшись калачиком в кресле, и глотала страницу за страницей этого романа. Так я познакомилась с его героиней Кэтрин. Я забыла о настоящем; я жила с Кэтрин, я любила вместе с ней и видела мир ее глазами. Поздно вечером, перевернув последнюю страницу книги, я подумала, что меня зовут Кэтрин. Позже я много мечтала о том, как будет выглядеть мир, когда я буду в возрасте Кэтрин. Я думала, что, когда начнется война, у меня тоже появится свой Люсьен Квирин, что будут расстрелы, бомбардировки, эпидемии и бесконечные вереницы раненых солдат. Возможно, я тоже окажусь на станции Мец и буду помогать раздавать еду раненым героям. Мой Люсьен тоже упадет, а я за ним. Но нет… Я не хотела умирать. На следующее утро я проснулась в подавленном состоянии. В школе все мои друзья внесли книгу Эдриэнн Томас в списки обязательных к прочтению. У меня же было только одно желание – когда-нибудь написать такой роман самой.

В 1939 году, незадолго до войны, я снова прочитала эту книгу. Когда нас заперли в гетто, я повсюду пыталась найти ее, но не смогла. И сейчас это похоже на чудо: вот она, в Павяке! Как только я получила ее, мой матрас перестал быть грязным, а сама я больше не чувствовала ни блох, ни голода. Я читала о жизни Кэтрин, которая была настоящей героиней и в трудных обстоятельствах вела себя с большим мужеством.

10 декабря, 1942

Мы тратим много времени на изучение языков. Марыся С. и Гута Э. изучают испанский язык. Семья В., Адам, Роуз, Эстер и я изучаем английский язык.

Среди всего этого кошмара у нас есть забава. Тадеуш Р., известный дизайнер, сделал несколько юмористических плакатов, которые висят в комнате заключенных-мужчин. Мы с Адамом В. написали ряд сатирических песен, описывающих разные стороны нашей совместной жизни: о женщинах, ссорящихся на кухне, о наших впечатлениях от воздушных налетов и о нашей патриотической привязанности к различным странам Америки. Сочинен даже гимн в честь нашей «нации интернированных», состоящей из граждан разных далеких стран, которые эти граждане никогда не видели. Гимн, написанный Адамом В., звучит следующим образом:

(Во второй строфе автор обращается к гражданам Парагвая, которых здесь большинство. Черная Борода – псевдоним нашего представителя. Четвертая станца относится к Марысе С., которую мы постоянно дразним из-за возможной неверности в отношении ее мужа-боливийца. Граждане Соединенных Штатов считаются «господами и хозяевами», потому что они являются единственными настоящими иностранными гражданами, в отличие от других, чье гражданство или паспорта имеют недавнее происхождение.)

17 декабря, 1942

Наш отъезд снова отложили, на этот раз до следующего года. Наши комнаты ужасно переполнены, потому что все интернированные, освобожденные по состоянию здоровья, вернулись со своими узлами раньше первоначально назначенного срока отъезда. Коменданту тюрьмы пришлось предоставить нам две дополнительные комнаты, так как сюда привезли новых интернированных из провинции, в том числе несколько членов семьи В. и раввина Р. из Пинчова с семьей. Все они имеют южноамериканские паспорта. Этих людей в последний момент сняли с транспорта, идущего в Треблинку. Когда уполномоченный Павяка вел их через двор, они выглядели ужасно: их одежда была драной и грязной, а на лицах лежала тень смерти. Первым шел раввин, за ним его жена, две его незамужние дочери, еще одна дочь с мужем и его сын, жена которого держала на руках их шестимесячного ребенка.

Это была ужасная процессия, и мне казалось, что они идут за гробом. Новоприбывших женщин поселили в нашу комнату. Когда они вошли, я расплакалась и подумала о своих дядях, Перси и Аби. Почему мы не смогли их спасти? Я бросилась на матрас и долго плакала.

Дита В., одна из прибывших вчера, рассказала нам прошлой ночью, что она слышала о лагере в Треблинке. Во время своих частых визитов в штаб-квартиру гестапо на аллее Шуха она познакомилась с немцем, который был чиновником в этом лагере смерти. Он не знал, что она еврейка, и с большим удовлетворением рассказывал ей, как там убивают депортированных евреев, уверяя ее, что немцы окончательно «прикончат» всех евреев.

На Умшлагплац в вагоны для перевозки скота загружают по сто пятьдесят человек в каждый, а перед этим полы там покрывают толстым слоем извести. В вагонах нет окон и других отверстий. Люди лежат друг на друге, не имея достаточного количества воздуха для дыхания, без еды и воды. Вагоны часто оставляют на два-три дня на станции Ставки. Запертым людям приходится справлять естественные функции в закрытых вагонах, в результате чего известь растворяется, наполняя вагоны ядовитыми испарениями. Оставшихся в живых выгружают на станции Треблинка и распределяют по профессиям. Сапожников, портных и т. д. группируют отдельно, чтобы потерпевшие поверили, что их собираются отправить в мастерские. Настоящая цель – заставить их идти на смерть более послушно. Женщины отделены от мужчин.

Сам дом смерти Треблинки находится в густом лесу. Людей подвозят на грузовиках к зданиям, где им приказывают полностью раздеться. Каждому дают кусок мыла и говорят, что нужно вымыться перед отправкой в трудовой лагерь. Голых людей, мужчин, женщин и детей отдельно, заводят в баню со скользким кафельным полом. Они падают, как только входят туда. Каждый маленький отсек настолько заполнен людьми, что им снова приходится лежать друг на друге. После полного заполнения бани через окна впускается сильно концентрированный горячий пар. Через несколько минут люди начинают задыхаться от ужасной боли[84].

Трупы после казни выносят евреи: нацисты специально отбирают для этой цели самых молодых и крепких. Другим евреям приходится разбирать обувь и одежду погибших. После каждой перевозки евреев, нанятых для захоронения мертвых или сортировки их имущества, сменяют другие. Они не в состоянии выдержать эту работу больше недели. Большинство из них теряют рассудок, и их расстреливают. Даже украинский и немецкий персонал часто отпускают, потому что старые немецкие солдаты начинают жаловаться на то, что им приходится это делать. Только главные германские власти остаются прежними.

Бежать из Треблинки невозможно, однако двум молодым евреям удалось совершить невозможное[85]. После долгих скитаний по лесам они прибыли в Варшаву и рассказали другие подробности. По их словам, в некоторых камерах для казней немцы применяют различные газы, а также электричество. Из-за огромного количества убитых немцы построили специальную машину для рытья могил.

Люди, проезжавшие в поездах мимо Треблинки, говорят, что вонь там такая ядовитая, что приходится затыкать нос.

После рассказов Диты никто из нас не мог спать.

Мы также с огорчением слушали рассказы Диты о страданиях евреев, скрывающихся на стороне арийцев. Океан крови, в котором тонет еврейское население Польши, еще не смыл существующую антисемитскую отраву. Некоторые поляки, особенно рабочие и радикальная интеллигенция, часто рискуют жизнью, чтобы спасти своих друзей-евреев, но нередки в Варшаве и случаи постыдного отношения к евреям. Во-первых, как рассказала нам Дита В., многие польские домовладельцы отказывались сдавать ей комнату. Одни поляки вежливо говорили ей, что им запрещено сдавать комнаты евреям, а другие оскорбляли ее и захлопывали дверь у нее перед носом. В конце концов ей удалось найти убежище у друзей-поляков, которых она знала до войны. Она жила у них некоторое время, и они были исключительно любезны, но потом ей пришлось в спешке съехать, потому что другой поляк, их сосед, сообщил в гестапо, что они предоставляют жилье евреям. Дита В., будучи американской гражданкой[86], имела право остаться на арийской стороне, но, чтобы избежать неприятностей для своих друзей, она переехала в отель.

Подобные истории рассказывают и другие интернированные, вернувшиеся после жизни на арийской стороне. Там скрывается некоторое количество евреев, но они живут в постоянном страхе. Многих шантажируют поляки, у которых они остановились. После того как у них кончаются деньги и драгоценности, хозяева сдают их немцам[87]. Все это продолжается, несмотря на то что польское население, как и евреи, жестоко преследуется оккупантами. Огромные эшелоны поляков постоянно отправляются в Восточную Пруссию и Центральную Германию[88]. На арийской стороне люди тоже боятся выходить на улицу из-за ежедневных облав.

Толстый слой снега покрыл тротуары, но я не могу забыть, что под этим чистым белым покрывалом камни обагрены человеческой кровью. День за днем я вижу, как рабочие из домов напротив проходят под моими окнами. Рутка улыбается, а дядя Аби машет нам рукой. Иногда, когда дежурит старый охранник-немец, дядя Аби бросает мне письмо. Вчера он бросил мне кусок веревки, к которой был привязан пакет. В пакете лежали буханка хлеба, банка меда и несколько писем для интернированных. Сегодня дядя Аби повторил вчерашний трюк. Но мне интересно, что случилось с Ромеком: я давно ничего о нем не слышала.

Все нееврейские женщины из числа иностранных подданных переведены из «Сербии» в комнаты в наших корпусах – в те, которые раньше занимали интернированные мужчины. Матерей с детьми отпустили.

У нас новая надзирательница, молодая женщина лет двадцати, утонченная антисемитка. Она открыто дискриминирует интернированных евреев. Когда она ведет нас в баню, то кричит: «Сначала неевреи!» Когда кто-то из нас просит отвести ее в тюремную канцелярию, она всегда отвечает: «Мне некогда, евреи постоянно мне мешают».

Прибыла новая группа американских граждан из Радома. Их поместили в первую комнату нашей квартиры, в ту, что раньше занимала госпожа Ш. и ее дочь с внуками.

26 декабря, 1942

Похоже, наш отъезд действительно неизбежен. Нацисты прилагают большие усилия, чтобы произвести на нас благоприятное впечатление. Накануне Рождества все помещения для интернированных вычистили, даже комнаты, занятые евреями. На Рождество у нас был очень хороший обед, который состоял из густого горохового супа, порции квашеной капусты, картошки и двух фунтов хлеба.

В девять вечера комиссар Николаус в сопровождении своих помощников Йопке и Флека и трех эсэсовцев в форме вошел в нашу комнату, поприветствовал нас и заверил, что мы обязательно уедем в самое ближайшее время.

Сегодня утром нас посетил палач Бюркель. Он был в парадном мундире и, вероятно, по причине праздника не взял с собой хлыст. Он выпил хорошую дозу ликера и пребывал в приподнятом настроении. Он подошел к старому раввину Р., взял его за руку и, трясясь от смеха, пожелал ему счастливого Рождества. «Мы, немцы, тоже можем быть добрыми!» – хихикнул он, выходя из нашей комнаты.

31 декабря, 1942

Сегодня последний день 1942 года. Здесь пусто и грустно. Я читала и перечитывала письмо Ромека, которое мне сегодня передал Зелиг. Год назад мы были вместе. Как и сейчас, на землю опустились темные, пасмурные сумерки и на улице падал снег. Вот что пишет Ромек:

«Ты, конечно, удивлена, что так долго не слышала обо мне, но я находился почти в другом мире. 14 декабря я повел свою группу рабочих на повседневную работу по расчистке развалин домов. В какой-то момент я поднялся на третий этаж дома, чтобы посмотреть, как идут работы. Внезапно я почувствовал, как затряслась стена, и через несколько секунд меня погребло под грудой обломков. Каким-то чудом у меня торчали из них голова и одна рука. Я оставался в полном сознании и позвал на помощь. Мои рабочие бросились ко мне и стали быстро убирать кирпичи и камни, под которыми я лежал. Я был уже почти свободен, когда вдруг рабочие бросились прочь. Я поднял голову и увидел, что над моей головой движется подъемный кран с полным грузом кирпичей и камней. Я подумал, что вот и настал мой последний час. Не знаю, сколько это длилось, потому что я потерял сознание, а когда пришел в себя, то увидел неподвижную машину с подвешенным в воздухе грузом. Затем рабочие вернулись и наконец откопали меня. Я не мог стоять на ногах, но мне пришлось остаться на работе, потому что, если бы немецкая охрана поняла, что я не способен работать, они отправили бы меня в Треблинку ближайшим транспортом. В ту ночь туда отправили двух моих рабочих. Я не мог встать на следующий день. Мать отвела меня к врачу, который обнаружил у меня сильные ушибы по всему телу. Через несколько дней у меня в колене начала образовываться жидкость. В настоящее время я лежу в тайном месте, засунув ноги между досками. Если немцы меня здесь обнаружат, они меня тут же прикончат. Я молю Бога, чтобы он дал возможность вернуться к работе как можно скорее. Я постараюсь написать тебе снова в ближайшее время, если буду жив».

Мы получили два письма от отца одновременно. Он находится в лагере для интернированных американских граждан в Титмонинге, в двенадцати милях от Лауфена, и чувствует себя хорошо. Красный Крест снабжает их едой, и с интернированными обращаются доброжелательно. Они живут в старинном замке, расположенном в живописной сельской местности. Он пишет, что после всего, что он пережил за последние несколько лет, он чувствует себя так, будто попал в рай.

1 января, 1943

Новый год для меня был полон кошмаров. Я засыпала и несколько раз просыпалась, потому что меня мучили кошмары: я заново переживала все сцены, свидетелем которых я была в эти военные годы. Снова и снова перед моими глазами проходили маленькие дети из дома Януша Корчака. Я знала, что они мертвы, и мне было интересно, почему они продолжают все время улыбаться. Каждый раз, когда я засыпала, эти дети появлялись передо мной. Потом меня разбудили крики и смех, доносившиеся со стороны тюремного двора. Нацистские чиновники весело встречали Новый год. Время от времени я слышала выстрелы, потом снова смех и звон разбитого стекла. Затем раздались ревущие пьяные голоса.

Первый день 1943 года оказался пасмурным и снежным. Когда я пишу эти строки, я не могу перестать думать о рассказах Диты В. о Треблинке. Я вижу перед собой выложенные плиткой бани, наполненные обнаженными людьми, задыхающимися в горячем паре. Сколько моих родных и друзей там погибло? Сколько молодых, еще не прожитых жизней? Я проклинаю приход Нового года.

17 января, 1943

Мы собираемся уезжать. Наши чемоданы упакованы. Мы сидим в пальто, ждем.

Рано утром пришел оберштурмфюрер Флек, чтобы сопровождать нас в штаб-квартиру гестапо на аллее Шуха, где мы могли бы попрощаться с нашими друзьями на арийской стороне. Разрешение проститься с нашими друзьями нееврейского происхождения было получено благодаря усилиям нашего представителя мистера С., которому пришлось долго вести переговоры с комиссаром Николаусом, прежде чем тот согласился.

В десять утра мы выехали из Павяка на грузовиках. Улицы гетто были пусты и мертвы. Во многих домах, несмотря на холод, окна были открыты настежь, а шторы развевались на ветру. Внутри виднелась опрокинутая мебель, сломанные дверцы шкафов, одежда и белье валялись на полу. Мародеры и убийцы оставили там свой след.

Двери многих магазинов были приоткрыты, а товары хаотично валялись на прилавках. Некоторые улицы были завалены мебелью и разбитым фарфором. На выходе из гетто на улице Налевки я увидела полицейского-еврея, подбрасывающего уголь в печку. Немецкий охранник грел над ней руки.

На арийской стороне людей было немного. Кое-где по пустынной улице торопился прохожий. Когда такие прохожие видели наш грузовик, набитый людьми под фашистским конвоем, они грустно качали головами. Они наверняка думали, что нас собрали, чтобы отправить в трудовые лагеря в Германию.

На аллее Шуха мы встретились с миссис Софией К., нашей нееврейской подругой, которая так нам помогала. Она принесла нам пакет хлеба, печенье и конфеты и плакала, прощаясь с нами. Фашисты не позволили нам здесь долго оставаться, и через час нас повели обратно в Павяк. Нам велели быть готовыми к отъезду в любой момент. Но ожидание казалось бесконечным. Я проводила время, перечитывая свой дневник и переписывая его части в сокращенной форме. Нельзя ничего упустить. В своем последнем письме Ромек писал: «Помни, в Варшаве осталось еще 40 000 евреев, и они ждут помощи извне. Не забывай о них». Мистер Д., освобожденный из Павяка на несколько дней и явившийся сегодня утром, поведал нам печальные новости о том, что в гетто царит паника, так как, по достоверным сведениям, 18 января немцы должны возобновить депортационную кампанию[89].

Ожидая здесь, мы видим, как из Павяка отправляют транспорты с людьми в лагерь Освенцим. Нацисты и нас собираются отправить туда же?