22 сентября, 1942

Вчера был День Искупления, и в этот священный день нацисты по своему обыкновению решили блокировать улицы Островская и Волынская. Из 2500 полицейских для продолжения службы выделили 380, а еще более 2000 были депортированы вместе с семьями.

Нам показалось знаменательным, что в этот день Варшаву бомбила советская авиация, причем с большей силой, чем когда-либо прежде.

В помещении, занимаемом мужчинами, организовали временную синагогу. Мы поставили своих часовых, которые сменялись каждые четверть часа и должны были предупредить нас, если нагрянут нацисты. Но никто не пришел. Женщины молились вместе с мужчинами. Мадам Ш., жена великого раввина Варшавы, стояла возле импровизированного алтаря и проникновенно молилась. Время от времени она заламывала руки, и я видела, как ее глаза наполнялись слезами. Потом вдруг она начала громко рыдать, и все присутствующие заплакали вместе с ней.

На столике, покрытом белой скатертью, на оловянном блюдечке, перевернутом вверх дном, стояли две свечи. Лишь немногие из мужчин носили талиты, но и остальные молились от всего сердца. Сначала мы слышали слова, произносимые кантором, но вскоре все потонуло в причитаниях и рыданиях. Мы разошлись по комнатам в восемь часов, когда пришел охранник, чтобы запереть нас на ночь.

Посреди молитв я вдруг услышала шум стрельбы и непрерывные отчаянные крики. Было одиннадцать часов, и фашисты только что начали блокаду квартала, занимаемого полицейскими и их семьями. Я подумал о дяде Аби и его жене. Вдруг кто-то заметил, что из церкви напротив наших окон вырывается пламя. Через некоторое время на место прибыли несколько машин с пожарными, и огонь потушили.

К ночи мы видели пожары в нескольких местах города, а потом вдруг завыли заводские сирены, возвещая о приближающемся воздушном налете. Вскоре донесся шум выстрелов и взрывов бомб. Мы давно не слышали взрывов такой силы. Густую тьму над городом разорвали ракеты. В воздухе взорвались сотни бомб. Мы с мамой и Энн прижались друг к другу и тряслись вместе со всем зданием тюрьмы. Нам казалось, что летчики целятся в тюрьму, и мы отчетливо слышали, как падали бомбы на прилегающих улицах: Новолипье, Новолипки, Налевки, Геся. Одна бомба упала во дворе тюрьмы, совсем недалеко от нашего здания, и ее взрыв так сильно сотряс стены, что на мгновение нам показалось, что они вот-вот рухнут.

Я думала, как ужасно быть убитой здесь бомбой врагов Гитлера, но в то же время я не могла сдержать своего удовлетворения, потому что нацистов бомбили в тот самый день, когда они устроили охоту на евреев.

Бомбардировка продолжалась всю ночь. Постоянно прибывали очередные самолеты с новыми партиями бомб. Отбой прозвучал только в пять утра.

Газета «Нови Курьер Варшавский» напечатала сегодня лишь несколько строк об этом воздушном налете. Эта нацистская газета утверждает, что военные объекты не пострадали. Но мы узнали, что на самом деле многие военные объекты были полностью уничтожены. В гетто были разрушены здание суда на улице Лешно и больница, снесен ряд домов вокруг Павяка, но большая часть бомб упала на аэродромы вокруг Варшавы и на главный железнодорожный вокзал.

29 сентября, 1942

Площадь гетто значительно сократилась. Его граница теперь проходит по улицам Смоча, Геся, Францишкая, Бонифратерская, Мурановская, Покорная, Ставки, Дзика и Щесливая, а также по Парижской площади. Всем общественным учреждениям и оставшимся мастерским было приказано переехать на новую территорию. Этот приказ немецких властей датирован 27 сентября. Стены, окружающие новый квартал, будут иметь высоту девять футов. Еврейская полиция должна поддерживать порядок во время переезда. Фабрики, которые нельзя переместить, окружат специальными стенами, а рабочие должны будут жить в соседних зданиях. Работу будет контролировать служба «Веркшутц» (Werkschutz), состоящая из бывших сотрудников еврейской полиции. Ряд фабрик с рабочими-евреями остался за пределами сокращенного гетто, на улицах Лешно, Кармелицкая, Новолипки, Смоча, Новолипье и Желязная – это фабрики Тебенса, Шульца, Рериха, Гофмана, Шилинга и Голльмана. У Тебенса также остались заводы на улицах Ципла, Твардая, Простая и Сеглана. Некоторые фирмы прибегают к клеймению своих работников печатями, чтобы их было легче узнать во время блокады, тем самым защищая их от депортации. Рабочим «штампуют» различные части тела, чтобы нацистские охотники не ошиблись.

За клеймо рабочие должны платить налог в размере трех злотых в день, который вычитается из их заработной платы. Они также платят два злотых в день за еду, которую они получают на фабриках. Теперь каждый рабочий должен носить номер и значок своего завода. Говорят, что на всех этих фабриках в настоящее время заняты около 30 000 еврейских рабов. В общине работают около 3000 человек.

Каждый день нацисты выдвигают общине новые требования. Они хотят получить всевозможные товары, например кофе, шоколад и другие уже не существующие деликатесы.

1 октября, 1942

Гетто теперь представляет собой не что иное, как огромный трудовой лагерь. Днем улицы почти пусты. Движение заметно только в шесть утра, когда люди идут на работу. Через окна мы видим мужчин и женщин, выходящих из домов и спешащих к различным сборным пунктам, откуда они маршируют воинским строем на фабрики. Их строят в четыре ряда, и они передвигаются в сопровождении членов «Веркшутц» и немецких патрулей. После восьми утра редко можно увидеть мужчину на улицах гетто. С двенадцати до часу перерыв на обед. На заводской двор выносят большой котел, и рабочие выстраиваются в очередь с мисками в руках, чтобы получить свой жидкий суп.

После семи вечера улицы снова заполняются рабочими, спешащими домой в свои квартиры. Позже никто не осмеливается выйти, потому что повсюду таятся немецкие патрули. Такова сейчас жизнь в гетто. Наш народ живет под самой сенью смерти, но каждый думает, что, несмотря ни на что, он сумеет все это вытерпеть и выжить. Без этой надежды, проистекающей из какого-то чудесного источника, еще пока живые евреи в гетто совершили бы массовое самоубийство.

Советские самолеты бомбят каждую ночь. Взрывы сотрясают стены Павяка. Мы теперь так привыкли к этим бомбежкам, что ждем их с нетерпением: они как привет из свободного мира. Самолеты прилетают каждую ночь примерно в одно и то же время, около одиннадцати часов, а сигнал «все чисто» звучит только в два часа ночи.

Но что самое ужасное, так это постоянный свист и стрельба элитной гвардии, длящиеся всю ночь: ведь розыск в гетто продолжается до сих пор.

2 октября, 1942

Сегодня в окно я увидела свою подругу Эдзю. Судя по всему, она снова работает в бывшем детском доме. В обеденный перерыв, когда польский полицейский и немецкая стража, патрулировавшая Павяк, свернули на улицу Везенная, ее муж Зелиг бросил мне письмо от Ромека. Я развернула записку дрожащими руками. Это было первое известие, которое я получила о нем за четыре месяца.

Он написал, что не знал, что я все еще в Варшаве, а думал, что меня давно депортировали. Его мать и сестра живы и работают в одной из мастерских. Он больше не живет со своей семьей, а живет с двоюродным братом и молодой девушкой. Поначалу это меня возмутило, но позже в письме он объяснил причину столь странного партнерства двух молодых людей и девушки. Тысячи в гетто живут так: мужей разлучили с женами и детьми, детей с родителями, и каждый спит там, где может найти место. Люди, которые раньше были совершенно незнакомы друг с другом, теперь живут вместе, как близкие родственники. Мужья, чьи семьи депортировали, пытаются избежать одиночества и просят первую встречную женщину остаться с ними. Женщина несколько облегчает мужчине жизнь, а вдвоем люди чувствуют себя в большей безопасности среди ужаса. Таким образом, люди собираются вместе совершенно случайно и утешают друг друга. Ромек также написал, что по воскресеньям, когда он не работает, он встречается с Тадеком Зайером и другими друзьями. Почти никого из наших общих знакомых в гетто не осталось. Долек Амстердам живет где-то на арийской стороне; он бежал со своим дядей, который был одним из лидеров так называемых «Тринадцати». Рутка жива. «Я постараюсь написать тебе снова, когда это будет возможно, – закончил Ромек письмо. – Ты можешь отвечать по этому же каналу. Всегда твой, Ромек».

4 октября, 1942

Сегодня перед нашими окнами неожиданно появился дядя Аби. Мы ничего не знали о нем после депортации еврейской полиции и думали, что его больше нет в гетто, поэтому, увидев его, мы были вне себя от радости. Он уже не носил полицейскую форму, и выглядел он ужасно. Он рассказал нам, что во время блокады ему удалось сбежать в другую часть гетто вместе со своей женой Люсией. Сейчас он работает на фабрике, которая находится за пределами новых границ. Он закатал рукав и показал нам большую синюю печать на своей худой руке. Таким образом, он стал одним из счастливчиков, штампованных рабов. «Я пытаюсь перевестись на работу в дом напротив тюрьмы, чтобы иметь возможность видеться с вами, – сказал он. – Зелиг помогает мне, и мне сказали, что мой перевод состоится завтра».

5 октября, 1942

Сегодня утром мы встали в семь, смотрели на улицу и были в восторге, когда увидели дядю Аби среди группы людей, пришедших работать в бывший детский дом. Мы видели, как надзиратель пересчитывал рабочих у входа. Зелиг помахал нам рукой и указал на дядю Аби, который, видимо, не осмелился обернуться, чтобы поприветствовать нас. Позже мы видели его через окна дома, и он сиял от счастья, когда смотрел на нас.

Среди рабочих я заметила и бывшего председателя нашего Молодежного клуба на Сенной Манфреда Рубина. Зелиг сделал все возможное, чтобы собрать всех наших выживших друзей в группу, которой он руководит. Когда Манфред Рубин увидел меня за решеткой Павяка, он уставился на меня так, будто не верил своим глазам. Позже он успел сообщить мне, что его родителей и Микки депортировали и что сейчас он один. Эдзя сказала мне сегодня, что Стефу Мушкат тоже депортировали.

Сегодня в Павяк доставили большую группу евреев, пойманных на арийской стороне. Мы видели их, когда нас водили в баню на еженедельную дезинфекцию. В бане нас тоже отделяют от других женщин-заключенных, но при входе и выходе, а также во время одевания мы можем говорить с ними совершенно свободно. Давно подкупленная нами надзирательница делает вид, что ничего не видит.

На выходе из бани мы встретили женщину, миссис П., и ее маленькую дочь, выходивших из специальной дезинфекционной камеры для больных кожными заболеваниями. Маленькая девочка лет пяти беззаботно бегала по тюремному двору и улыбалась, привлекая всеобщее внимание своим хорошеньким личиком, чем-то напоминавшим Ширли Темпл. Многие из нас отметили это сходство. Ее мать оказалась знакомой одной из интернированных женщин, Туси В. Мы узнали, что мать и дочь скрывались на арийской стороне под вымышленными именами, пока на них не донес сосед-поляк. Теперь судьба ее самой и маленькой дочери предрешена. Девчушка запомнила свое новое имя и, когда кто-то называет ее им, сразу откликается.

Мы познакомились также с другой матерью и ребенком, оказавшимися в похожей ситуации. Женщины горько плакали, рассказывая нам свои истории, а дети спокойно играли у их ног.

Варшавские евреи ждут депортации на площадке погрузки (Umschlagplatz). Площадка была оборудована на железнодорожной рампе на улице Ставки и использовалась в 1942–1943 годах, в ходе депортаций в лагерь уничтожения Треблинка

Во дворе, где мы совершаем наши ежедневные прогулки, лежат кучи репы и свеклы, заготовленные на ближайшие месяцы. Наше меню теперь немного отличается: супы готовят из репы. Всякий раз, когда нам кажется, что украинская охрана на секунду утратила бдительность, мы бросаемся к куче овощей и хватаем одну из больших желтых реп. Они приятны на вкус в сыром виде и наполняют желудок на целый день. Часто нам также удается украсть несколько свекл. Если украинец хоть на минуту выходит за ворота, вся группа заключенных устремляется к овощам, как стая голодных волков. Иногда из кастрюли, в которую чистили морковь, выпадает несколько штук. Морковь – это деликатес, только по воскресеньям и другим праздникам мы находим кусочек моркови в супе.

Во время прогулок по садику во дворе тюрьмы мы говорим о нашем неопределенном будущем. Сегодня, когда мы стояли в тени трех больших деревьев Павяка, Фелиция К., дочь жены великого раввина, мадам Ш., сказала нам, что если нас пошлют на Умшлагплац, то лучше принять яд. Она заверила нас, что скоро получит специальные таблетки для этой цели. Услышав эти слова, я вздрогнула, и, как ни странно, в тот момент моя воля к жизни была сильнее, чем когда-либо.

Комиссар, который иногда нас навещает, сегодня сказал, что двадцать третьего числа этого месяца нас отвезут в лагерь для интернированных американцев в Германии. Женщин, по его словам, отправят в Либенау у Боденского озера, а мужчин – в Лауфен. Не знаю, сколько правды в этом утверждении. Когда наш представитель мистер С. спросил комиссара, куда интернировали английских и нейтральных граждан, тот ответил, что они находятся в лагере под Сосновцем. Это ложь, потому что мы знаем, что вокруг Сосновца нет лагерей, и мы также знаем, что этих людей депортировали в лагерь смерти вместе с другими обитателями гетто. Мистер С. задал свой вопрос только для того, чтобы посмотреть, как отреагирует нацист[80].

Ежедневно к складам награбленного еврейского имущества, устроенным в домах на улице Дзельной напротив тюрьмы, подъезжают десятки подвод с мебелью и другими вещами. Некоторые интернированные узнали на этих телегах свою мебель. Ужасно и то, что возницами на этих подводах часто являются близкие знакомые: врач, инженер, бывший богатый купец или адвокат. Нацисты отправляют интеллектуалов на самый тяжелый физический труд.

На одной из таких телег я заметила нашего великого пианиста Владислава Шпильмана. Его вид заставил меня содрогнуться. Он был худым и измученным, костюм болтался на нем, как мешок. На рукавах сплошные заплаты, а воротник порван. На руке у него висела сумка с хлебом. Его глаза были пустыми, и он, казалось, почти не дышал.

Подводы проезжают длинным рядом перед нашими окнами. Двое мужчин сопровождают водителя, чтобы помочь ему разгрузиться. Когда подошла очередь Шпильмана, я видела, как он задыхался каждый раз, когда ему приходилось поднимать тяжелую мебель. Он и двое его помощников долго возились с роялем, который то и дело падал обратно в тележку, звеня струнами. Вдруг из дверного проема выбежал наблюдавший за ним немец и начал его ругать. Шпильман попытался оправдаться и показал на тяжелые ножки рояля, но в ответ получил только пощечину.

В какой-то момент пианист повернулся к нам: видимо, он почувствовал наш взгляд. Он горько улыбнулся и опустил голову. Он узнал своих знакомых, бывших восторженных слушателей на его концертах. Сбитый с толку и пристыженный, он отвернулся и продолжил свою работу. Через полчаса подвода была пуста. Владислав Шпильман забрался обратно на сиденье и вытер рукой пот со лба. Он натянул вожжи, и лошади пошли иноходью.

8 октября, 1942

Через Зелига мы получили письмо от Рутки, в котором она рассказывает, как почти чудом спаслась от депортации. «Мы стояли в длинной очереди, – пишет она, – все рабочие фабрики Ашмана, где мой отец – один из главных надзирателей. Брандт (нацист, руководивший депортациями в Варшаве) стоял рядом и указывал, какие лица направляются в Треблинку. В какой-то момент он указал на мою мать и приказал ей выйти из строя. Я подбежала к ней и сказала, что пойду с ней. Брандт посмотрел на меня и вдруг начал улыбаться. Я думала, что он расстреляет меня на месте, но, к моему удивлению, он приказал нам с мамой вернуться в ряды людей, которым предписано продолжать работать на заводе. Сначала я подумала, что он шутит, но он именно это имел в виду. Меня так потрясла эта ситуация, что я заболела и провела две недели в постели. Я встала несколько дней назад, но до сих пор чувствую боли во всех суставах. Я не вижу никого из наших друзей: большинство из них убиты или депортированы. Мы много работаем весь день; когда мы приходим домой, то спим как убитые и в шесть утра едва можем снова встать. Несколько мужчин попросили меня жить с ними. Не удивляйся: все девушки так делают. Женщин в гетто осталось очень мало, а девушки, особенно молодые, ежедневно получают предложения жить с мужчинами, у которых есть работа и комнаты рядом с фабриками. Но пока я еще могу обеспечивать себя. Через несколько дней я постараюсь пойти с Аби на улицу Дзельную, чтобы повидаться с вами».

10 октября, 1942

Сегодня мой день рождения. Весь день я провела на своем матрасе. Все приходили поздравить меня, но я не отвечала. В ту ночь моей сестре удалось урвать три репы, и мы устроили настоящий праздник, чтобы отпраздновать это событие.

12 октября, 1942

Всех американских женщин с арийской стороны доставили в Павяк. Возможно, это говорит о том, что нас скоро обменяют. Их посадили в «Сербию» вместе с партией американок из Львова. Из-за нехватки места часть из них поместили в тюремную церковь, а нескольких матерей и детей поселили в двух комнатках на первом этаже нашего корпуса.

Мы встретились с ними в бане; церковь недалеко оттуда. Некоторые из этих женщин еврейки, и они рассказали нам, что даже среди интернированных преобладают неприятные антисемитские настроения. Еврейских женщин постоянно заставляют чувствовать, что они чужаки. Только монахини, входящие в эту группу, защищают их и осуждают антисемитские высказывания некоторых женщин. Монахини заботятся о детях, не делая различия между евреями и неевреями. Они проявляют истинную сестринскую любовь и христианское милосердие; все их уважают.

17 октября, 1942

Сегодня мы получили посылку от нашей нееврейской подруги Софии К. Несколько дней назад мама написала ей, попросив еды, и она сразу же ответила. В океане страданий, в котором мы живем, приятно обнаружить человека с добрым сердцем. София К. и ее муж проявили к нам много доброты на протяжении всей войны, и мы многим им обязаны. Мистер К. даже рисковал своей жизнью, чтобы доставить нас из Лодзи в Варшаву. Некоторое время он прятал нас с сестрой в своем доме, подвергая себя, таким образом, величайшей опасности. Миссис К. пишет, что постарается помочь дяде Аби и как можно скорее пришлет нам еще еды.

Советские бомбежки повторяются все чаще и чаще. Ночью невозможно спать из-за взрывов. Кроме того, у нас настоящая чума насекомых. За те месяцы, что мы здесь живем, солома в наших матрасах сначала превратилась в пыль и потом затвердела. Обои на стенах висят лохмотьями, а за ними скрываются целые гнезда клопов. Наши тела покрыты красными пятнами. С блохами дело обстоит еще хуже. Никакие дезинфицирующие средства не помогают.

У нас три новых интернированных: жена американского гражданина Адама Л., который до сих пор находится где-то под Варшавой, и две женщины из гетто – мать Гуты Э. и Лили, жена интернированного Леона М., гражданина Гаити. Они пережили ужас недавних «кампаний», и это оставило неизгладимый след в их душах.

Миссис Лили М. переехала в нашу комнату. Ей двадцать два года. В гетто у нее остались родители и брат. Несколько ночей назад во время особенно интенсивного воздушного налета мы все вскочили с постелей, только Лили осталась лежать на месте. Кто-то попытался заставить ее встать, но она повернулась к стене и сказала: «Мне все равно. Никакой воздушный налет меня не пугает. Я даже надеюсь, что меня убьет одна из этих бомб. В любом случае жизнь для меня ничего не стоит».

Остальные стараются поддерживать боевой дух, и каждый вечер мы собираемся в одной из комнат и обсуждаем разные темы. А еще мы лакомимся ворованной репой, при этом каждый рассказывает о своих переживаниях.

Обычно мы сидим в комнате, которую занимают Гута Э., ее мать, и Марыся Ш., гражданка Боливии. Ее муж сейчас в Боливии. Она любит показывать нам фотографии этой экзотической южноамериканской страны. Марыся – смешная особа, маленькая, пухленькая, белокурая. Она не жалуется на голод, наоборот, она рада, что худеет.

Семья В. – мать и три ее дочери, Ноэми, Туся и Дита (которая здесь с трехлетней дочерью Крысей), – самая веселая здесь. Младшая из них – Ноэми, – красивая нежная блондинка. Она быстро завоевала всеобщую любовь. У ее старшей сестры Туси отличное чувство юмора. В 1940 году Ноэми и Туся провели в Павяке три месяца за то, что не носили нарукавные повязки. Наша тюремная надзирательница хорошо их знает, и они без труда подкупают ее. Надзиратели по-прежнему являются нашим основным средством связи с гетто, а также с арийской стороной. После дежурства они возвращаются домой на арийскую сторону и должны пройти через гетто. Они берут наши письма и приносят нам весточки от друзей и родственников.

Ноэми – прирожденная актриса и очень хорошо читает. Она год училась в драматической школе Зельверовича и сыграла в нескольких спектаклях в театре «Фемина» в гетто. Сегодня она прочла гениальное стихотворение Тувима «Пиф-паф». Когда она закончила, у всех нас были слезы на глазах. Это стихотворение так своевременно, как если бы оно было написано сегодня. Ноэми была настолько измучена своим выступлением, что, закончив его, рухнула на матрас. Марыся подбежала к ней и дала ей кусочек репы.

Среди новых заключенных в Павяке есть некий мистер Д., гражданин Швейцарии, арестованный на арийской стороне. Д. – хороший друг Гуты Э. Он сказал нам, что евреев депортируют по всей Польше и что особенно упорное сопротивление они оказывают в районе Люблина. Они предпочитают лучше умереть на месте, чем быть отправленными в лагеря смерти. Молодые люди убегают в лес и вступают в партизанские отряды.

20 октября, 1942

Агенты подполья убили комиссара еврейской полиции Лейкина и мистера Ферста из строительного отдела общины.

Многих заключенных из Павяка отправляют в лагерь в Освенциме, откуда никто не возвращается. Все теперь знают, что это лагерь смерти, подобный Треблинке, с той лишь разницей, что его жертвами являются в основном поляки[81].

На арийской стороне тоже нарастает напряжение. Тысячи поляков отправляют на рабский труд в Пруссию или Центральную Германию. Трудовая повинность теперь обязательна для всех поляков, введена система трудовых карточек. Массовые аресты происходят под любым предлогом или вообще без всякого предлога. В основном арестовывают представителей интеллигенции. Вчера в тюремной прачечной я видела среди заключенных известного польского драматурга Мину Сверщевскую.

Сегодня к нам приходил комиссар Николаус, который в сотый раз торжественно сообщил нам, что 23 октября, то есть в следующую пятницу, «ровно в десять утра» все американские граждане будут высланы… Хотя мы ему не верим, мы все равно ужасно расстроены. Граждане стран Южной Америки не знают, что и думать; некоторые из них настроены пессимистично и говорят, что их, вероятно, отправят в Треблинку. Я даже не хочу об этом думать. Мы, соединенные общей судьбой, жили рядом с ними столько месяцев, а теперь должны расстаться.

22 октября, 1942

Неужели это правда наша последняя ночь в Павяке? Возможно ли, что завтра мы уедем? До наступления темноты мы устроили прощальный ужин в комнате, где жили интернированные мужчины. Мы ели репу, и наш представитель, мистер С., выступил с речью перед двадцатью одним американским гражданином. На стол мы поставили два маленьких американских флага, которые я хранила в чемодане как реликвию с начала войны. Настроение было приподнятым. На Ноэми В. была надета шелковая накидка, похожая на элегантное вечернее платье. Она читала и пела песни. Я тоже спела несколько английских песен. Надзиратели наблюдали за нами, и у меня сложилось ощущение, что они нам завидуют.

23 октября, 1942

Мы ужасно подавлены и разочарованы. В десять утра все американские граждане, евреи и неевреи, числом около ста пятидесяти человек, вышли во двор тюрьмы, готовые к отъезду. Внезапно появились Бюркель и комендант Павяка и гневными голосами приказали всем интернированным в течение двух минут выстроиться перед воротами. Это вызвало страшную панику, потому что граждане Южной Америки не ожидали, что их тоже вышлют. Они немедленно бросились за своими чемоданами и, даже не закрыв их, летели, кувыркаясь, к воротам, чтобы не опоздать. Чуть позже прибыл комиссар Николаус и сказал, что для женщин в транспорте нет места и что они уезжают завтра. Затем мужчин увезли на грузовиках. Женщины едва успели попрощаться со своими мужьями. Я только успела поцеловать отца, и мы не обменялись ни словом. Мать пребывала в состоянии полного замешательства. Мы вернулись в комнату, и я упала на свой матрас в шляпе и пальто.

Через час вернулись все граждане Южной Америки. Выяснилось, что приказ распространялся только на граждан США. Но Бюркель намеренно все перепутал, чтобы вызвать панику и разочарование.

Мы рады, что отец уехал. У него нет американских документов: на самом деле он польский гражданин, и здесь ему постоянно грозила депортация в Треблинку. В лагере он будет по крайней мере находиться под надзором Швейцарской биржевой комиссии. Мистер Ш. и мистер Г. в таком же положении, что и мой отец: они мужья американок. Отец, должно быть, уже в поезде. Увидим ли мы его когда-нибудь снова?

30 октября, 1942

По приказу комиссара Николауса нас всех осмотрел тюремный врач. Тех, кто болен, приказано освободить и отправить на арийскую сторону. Этот врач – поляк немецкого происхождения и использует немецкие методы. По его мнению, мы все здоровы. Однако он освободил миссис Ш., у которой серьезное заболевание глаз, ее дочь, миссис К., а также трех ее внуков, беременную женщину на седьмом месяце, миссис Диту В., у дочери Крыси которой кожное заболевание, и миссис С., жену нашего представителя, у которой воспаление суставов. Все освобожденные женщины получили разрешение жить на арийской стороне.