24 июля, 1942

Президент Адам Черняков покончил жизнь самоубийством. Он сделал это прошлой ночью, 23 июля. Он не мог и дальше нести свою страшную ношу. По дошедшим до нас здесь слухам, он сделал этот трагический шаг, когда немцы потребовали увеличить контингент депортированных. Он не видел другого выхода, кроме как покинуть этот ужасный мир. Его ближайшие сотрудники, видевшие его незадолго до смерти, говорят, что он до последнего момента проявлял большое мужество и был энергичен.

Община избрала нового президента вместо Чернякова. Им стал старый Лихтенбаум, чей сын, инженер Лихтенбаум, является директором Строительного управления общины.

Сегодня в Павяк доставили новую группу заложников из числа членов Совета старейшин.

Шеринский снова возглавляет полицию гетто, хотя в феврале прошлого года немцы арестовали его.

Немалому числу евреев удалось перейти на арийскую сторону, несмотря на усиленную охрану. Рассказывают, что вооруженный отряд еврейского подполья ликвидировал немецкий сторожевой пост у каких-то ворот, что позволило бежать большой группе евреев.

Август, 1942

Находясь за воротами Павяка, мы переживаем весь ужас, который творится в границах гетто. Последние несколько ночей мы не могли уснуть. Шум стрельбы и крики отчаяния сводят нас с ума. Мне пришлось собрать все свои силы, чтобы написать эти заметки. Я потеряла счет дням и не знаю, какая сегодня дата. Но какое это имеет значение? Мы здесь как на маленьком острове среди океана крови. Все гетто тонет в крови. Мы буквально видим свежую человеческую кровь, чувствуем ее запах. Знает ли что-нибудь об этом внешний мир? Почему никто не приходит к нам на помощь? Я не могу больше жить; мои силы исчерпаны. Сколько еще мы будем оставаться здесь и видеть все это?

Несколько дней назад из Павяка вывели группу нейтралов. По-видимому, немцам не удалось использовать их для обмена. Из своего окна я видела несколько грузовиков, заполненных людьми, и пыталась различить среди них знакомые лица. Некоторое время спустя к нам, запыхавшись, подошел тюремный охранник и сообщил, что еврейских граждан нейтральных европейских стран только что доставили на Умшлагплац для депортации. Так что скоро может прийти и наша очередь. Я надеюсь, что это будет очень скоро. Ожидание хуже смерти.

Немцы блокировали целые улицы в гетто. Поскольку 10 000 человек в день, которые им требуются, не явились, нацисты применяют силу. Каждый день они блокируют очередную улицу, перекрывая все выходы. Они заходят в квартиры и проверяют трудовые карточки. Тех, у кого нет необходимых документов, или тех, кто, по оценке немцев, не подходит для работы, сразу увозят. А если кто-то пытается сопротивляться, его расстреливают на месте.

Прямо сейчас, пока я пишу эти строки, блокируют улицу Новолипье, всего в двух кварталах от нашей тюрьмы. Это продолжается уже два дня. Улица полностью закрыта; только еврейские полицейские могут ходить по ней.

Жены и дети мужчин, занятых на немецких фабриках в гетто, официально освобождаются от депортации, но это освобождение действует только на бумаге. На самом деле муж, возвращаясь домой с работы, часто обнаруживает, что у него увезли всю семью. Он в отчаянии бежит на улицу Ставки, чтобы найти своих родственников, но, вместо того чтобы спасти их, он часто сам оказывается в одном из вагонов для перевозки скота.

Немецкие фабрики в гетто теперь работают по двенадцать часов в день с одним часом отдыха. Рабочие получают в день кварту водянистой похлебки и четверть фунта хлеба. Но, несмотря на голод и рабство, этим рабочим в гетто повезло больше всего, поскольку работа защищает их от депортации.

Детский дом доктора Януша Корчака сейчас пустует. Несколько дней назад мы все стояли у окна и смотрели, как немцы окружают здания. Ряды детей, держа друг друга за ручонки, стали выходить из дверного проема. Среди них были крошечные малыши двух-трех лет, а самым старшим было лет тринадцать. Каждый ребенок нес в руке небольшой сверток. Все они были в белых фартуках. Они шли шеренгой по двое, спокойные и даже улыбающиеся. Они не имели ни малейшего понятия о своей судьбе. В конце процессии шел доктор Корчак, следивший за тем, чтобы дети не ходили по тротуару. Время от времени он с отеческой заботливостью гладил ребенка по голове или по руке и выравнивал ряды. На нем были высокие сапоги с застрявшими в них брюками, пальто из альпаки и темно-синяя кепка, так называемая мацеевка. Он шел твердым шагом, и его сопровождал один из врачей детского дома в белом халате. Печальная процессия исчезла на углу улиц Дзельная и Смоча[79]. Они направились в сторону улицы Геся, к кладбищу. На кладбище всех детей расстреляли.

Наши информаторы также сообщили нам, что доктору Корчаку пришлось присутствовать при казнях, а самого его впоследствии расстреляли.

Так умер один из самых чистых и благородных людей из когда-либо живших на свете. Он был гордостью гетто. Его детский дом вселял в нас мужество, и все мы с радостью отдали часть своих скудных средств на содержание образцового дома, организованного великим идеалистом. Всю свою жизнь, все свое творчество педагога и писателя он посвятил бедным варшавским детям. Даже в последний момент он отказался расстаться с ними.

Сейчас дом пуст, если не считать охранников, которые все еще убирают комнаты убитых детей.

Вчера я видела, как отряд украинцев и «шауловцев» (литовцев) в полном вооружении, с касками на головах, бежал по улице Дзельная. Стояла тишина, когда я вдруг услышала стук ботинок. Мужчины бежали со штыками наперевес, как будто шли в атаку на фронте. Замыкающие отряд держали в руках небольшие топорики, какими выламывают двери забаррикадированных квартир. Эти звери часто используют топорики и против людей. Литовцы хуже всех остальных.

За последние две недели из гетто было депортировано более 100 000 человек. Число убитых также очень велико. Все, кто может, стараются устроиться на немецкие заводы Тебенса, Шульца и Галльмана. За трудовую карту платят фантастические суммы.

Наша семья интернированных в Павяк сейчас насчитывает 64 человека. Объединенные общей неизвестной судьбой, мы пытаемся устроить свою серую, несчастливую жизнь, как можем. Мы выбрали представителя, мистера С., который время от времени обсуждает наши дела с комиссаром Николаусом. Этот джентльмен – гражданин Коста-Рики. Он отлично говорит по-немецки и знает, как обращаться с комиссаром. Дважды в неделю нам разрешается пользоваться тюремным телефоном для связи со штаб-квартирой гестапо на аллее Шухе.

Нас часто навешает один Немец – заместитель Николауса, офицер элитной гвардии. Увидев в окно, что он прибыл, мы обычно торопливо приводим свои вещи в порядок. Мистер С. быстро записывает наши просьбы, и когда приходит Немец, у него уже есть список.

Немец пытается играть роль джентльмена, как и все другие немецкие чиновники, которые имеют с нами дело. Он всегда обещает удовлетворить наши просьбы, обычно очень скромные, например мы просим поменять солому в матрасах, или продезинфицировать комнаты, или дать нам мыло или лучшую еду. Но Немец никогда не сдерживает своих обещаний. Он вежлив: видимо, сверху дан приказ вести себя вежливо с американскими гражданами. Уходя, он пожимает руку мистеру С., всем улыбается и обещает снова навестить нас через несколько дней.

Так проходят недели. Нам разрешается выходить во двор тюрьмы только один раз в день. В течение часа мы гуляем между прачечной и нашим зданием, и в это время нас охраняют два украинца. Один стоит возле ворот, отделяющих наш корпус от «Сербии», или женской тюрьмы; другой обычно сопровождает нас и слушает наши разговоры.

Украинская охрана часто сменяется. Им тоже, должно быть, приказали быть с нами вежливыми. Существует заметная разница в их поведении по отношению к нам и к другим заключенным, которых они часто оскорбляют самыми грубыми словами и избивают до крови. Эти звери и правда улыбаются нам.

Ежедневная прогулка начинается в пять часов дня. В шесть один из украинцев объявляет на своем комичном немецко-украинском жаргоне: Spazier skinchini! (Прогулка окончена.) И мы возвращаемся на наши матрасы.

Прошлая ночь стала ужасной. Стояла невероятная духота. Мы, раздевшись, лежали на соломенных тюфяках. Атмосфера казалась настолько густой, что ее можно было резать ножом. В окно виднелся клочок голубого неба и несколько звезд. С улицы не доносилось ни малейшего шума. Никто из нас не мог заснуть.

Около одиннадцати часов мы вдруг услышали тяжелый скрежет открывающегося замка, и два человека вышли из тюремных ворот. Тяжелые шаги солдатских сапог явно отличались от легких шагов женщины. Шаги постепенно приближались к нашим окнам. Потом мы услышали слезливый женский голос и несколько слов, произнесенных с немецко-идишским акцентом: «Lieber Herr… Lieber Herr…» (дорогой господин (нем.). – Прим. переводчика). Но эти слова вдруг заглушил звук револьверных выстрелов. Первый выстрел прозвучал высоко в воздухе возле нашего окна, второй ниже, а третий вровень с мостовой, как будто солдат стрелял в упавшую на земле несчастную женщину. Затем мы услышали приглушенные звуки, возможно, удары ногами, и наконец наступила тишина.

Эстер В., лежавшая у окна, осторожно выглянула на улицу. Жертва распростерлась на тротуаре. Немецкий солдат быстро подошел к полицейскому-поляку, дежурившему у ворот, поговорил с ним и ушел. Польский полицейский начал размеренными шагами ходить взад и вперед под нашим окном. Видимо, чтобы придать себе смелости, он стал насвистывать одну и ту же мелодию. На пустой улице она звучала странно и грустно.

Примерно через четверть часа приехала телега из похоронного бюро «Пинкерт». Мы услышали глухой звук, издаваемый телом, брошенным в ящик. Потом колеса телеги покатились по каменистой мостовой. Польский полицейский еще долго насвистывал одну и ту же грустную мелодию. Это был единственный звук в темной августовской ночи. Никто в нашей комнате не произнес ни слова.

Стрельба и крики, доносящиеся с улиц, медленно сводят нас с ума. Ночи ужасны. Прошлой ночью под нашими окнами расстреляли около сорока человек. Все они были мужчинами. Бойня длилась часа два и более. Убийцы добивали своих жертв пинками и ударами прикладов автоматов. Телега «Пинкерта» приезжала несколько раз. Утром мы видели, как дворник из дома напротив тюрьмы моет тротуар, поливая его водой из резинового шланга. Пятна крови оказались стойкими, и, несмотря на долгую чистку, тротуар пока имеет желтоватый цвет.

Погромы продолжаются, улицы все еще перекрыты. Нацистские садисты еще не насытились.

Продолжается и бойня во дворе Павяка. Как только наступает ночь, начинаются казни. Бывший комендант тюрьмы находится в отпуске, а его заместитель Бюркель – один из злейших нацистских зверей. Все заключенные хорошо знают этого садиста. Он иногда навещает и нас: ходит медленными шагами из комнаты в комнату и все время улыбается. Он мало говорит, но пронзает каждого своим взглядом.

Однажды он пришел к нам в комнату, когда миссис В. лежала без сознания из-за нервного срыва. Он начал говорить с ней, но она молчала, и тогда он начал кричать. Женщина по-прежнему не отвечала. Потом он успокоился и, повернувшись к нам, стал произносить философские речи о еврейском вопросе и политической ситуации. «Германия так мала, – сказал он, рисуя пальцем на стене очертания своей страны, – а Америка так велика! – На этот раз его палец сделал в воздухе широкий круг. – Но немцы захватят и Америку, мы будем там раньше вас, до того, как вас обменяют».

Никто из нас не ответил ему. Каждое слово он сопровождал ударом хлыста по своим высоким блестящим сапогам. Время от времени он хлестал хлыстом воздух, и мне казалось, что ему хочется кого-нибудь ударить. Но он контролировал себя и просто продолжал рубить воздух, без сомнения, для того, чтобы мы почувствовали его силу.

Сегодня утром перед его приходом мы видели через окно, как он гоняется за кошкой в саду бывшего детского дома. Он как сумасшедший носился по кустам в поисках кошечки, которая вдруг исчезла. Он вытащил револьвер и начал яростно стрелять.

Улица Дзельная больше не пустует. По ней постоянно маршируют большие группы рабочих, которых охранники ведут в различные трудовые лагеря. Детский дом Корчака превратился в склад различных товаров и мебели. Сюда же везут обувь и одежду – по-видимому, вещи убитых.

Немцы планомерно опустошают квартиры, из которых они ранее вытащили евреев. На сортировке добычи занято большое количество людей. Вчера мы видели, как несколько десятков женщин мыли комнаты детского дома. На третьем этаже, в одной из средних комнат, устроили кабинет для немца, наблюдающего за сортировкой. Я видела, как там расставляли мебель, на стол поставили вазу с цветами.

У меня чуть не случилась истерика, когда среди женщин, мывших полы и окна, я вдруг узнала Эдзю, а через некоторое время увидела, как с ней разговаривает Зелиг Зильберберг. Они тоже заметили меня, и как только их немецкий надзиратель вышел из комнаты, они начали говорить со мной: рассказали мне, что они женаты уже две недели и что на свадьбе присутствовало много их друзей. Она происходила как раз в то время, когда фашисты перекрыли их улицу Низка. «Нам было трудно найти раввина», – прокричала мне Эдзя. Зелиг работает надзирателем, и это защищает их обоих от депортации.

Мне удалось разговаривать с ней через окно в течение нескольких часов с перерывами. Она рассказала мне, что в первый же день депортации Эдека Волковича застрелили на Умшлагплац за то, что он отказался сесть в вагон для перевозки скота. Олю Шмушкевич депортировали вместе с матерью. Немцы отделили трудоспособных мужчин и женщин от стариков и детей, которых отправили в пломбированных вагонах в неизвестном направлении. Оля оказалась трудоспособной, но она отказалась расставаться с матерью и побежала к опечатанной машине, чтобы быть с ней. Марысю Айзенштадт застрелили, когда она пыталась забраться в вагон для перевозки скота к своим родителям. «Соловей гетто» теперь умолк навсегда.

Ромек жив и здоров. Он до сих пор работает надсмотрщиком на строительстве стен гетто. Он сосед Зелига и Эдзи по улице Низкая. Зелиг обещал, что скоро принесет мне письмо от него. Это нелегко, потому что никому не позволено свободно передвигаться по улицам, а рабочие, занятые в данном квартале, должны жить в том же квартале. В 7:30 все члены группы вместе выходят из сборного пункта, а в 19:00 они возвращаются на то же место. Очень сложно встретить человека, который живет в другом квартале. Но у Зелига больше свободы, потому что он надзиратель. Однако из-за постоянных перестрелок он старается выходить на улицу как можно реже.

Я вижу и других знакомых среди тех, кто работает напротив. Брат Эдзи Пясковской руководит большой группой работников в детском доме. Зелиг работает надсмотрщиком в соседнем с нашим доме на улице Дзельная, 24. На первом этаже домов 27–31 по улице Дзельная сейчас идет сортировка аптечных товаров. Мы видим, как работники расставляют бутылки, банки, коробки и различные стеклянные вазы – все это из разграбленных аптек гетто. В одном из окон первого этажа я заметила одного из моих бывших преподавателей в школе графического дизайна. Он часто смотрит на меня и горько улыбается. Что он думает? Его воспитанница находится за решеткой, а сам он работает под фашистской плетью.

Некоторые из наших интернированных получают посылки из гетто, которые их родственники или друзья приносят к тюремным воротам. Самое большое количество посылок приходит Гуте Э. Мать отправляет их ей через знакомого полицейского. В каждой посылке длинное письмо от ее близкого друга, некоего мистера З., который является общественным деятелем. Он сообщает нам обо всех событиях в гетто. Таким образом, через него и других мы получаем довольно подробную информацию. Не проходит и дня, чтобы в нашу группу не пришло несколько писем.

19 сентября, 1942

Мама целыми днями лежит на матрасе: она такая голодная, что не может двигаться. Энн похожа на тень, а отец ужасно худой – только кожа да кости. Кажется, я переношу голод лучше, чем другие. Почувствовав грызение в животе, я просто стискиваю зубы. Ночью я начинаю ждать следующего утра, когда нам дадут наши четыре унции хлеба и горькую воду, которая называется кофе. Затем я жду обеда в полдень, когда нам приносят наш первый суп – тарелку горячей воды с несколькими крупинками каши. Потом снова с нетерпением жду вечера, когда мы получим вторую тарелку горячей воды с картошкой или свеклой. Дни кажутся бесконечными, а ночи – тем более, и они полны кошмаров. Расстрелы продолжаются, ежедневно гибнут сотни людей. Гетто залито кровью. Люди постоянно маршируют по улице Дзельная в сторону Умшлагплац на улице Ставки. Никакая работа или занятие больше не дают полной защиты. Недавно депортировали даже семьи работающих, в основном женщин и детей.

Несколько недель назад нацисты начали облавы на жен и детей мужчин, работающих в «Тебенс и Шульц» (Toebens and Schultz). Безжалостно утаскивают всех, кто не работает. Теперь родители берут детей с собой на работу или прячут в какую-нибудь дыру.

Еда в гетто сейчас дешевле. Недавно фунт хлеба стоил сорок злотых, а теперь только двадцать злотых. Меньше ртов нужно кормить.

20 сентября, 1942

Сегодня стрельбы стало меньше. Сопротивление ослабевает. Голодные, измученные люди все еще стекаются на Умшлагплац.

Сегодня инженер Лихтенбаум и его друг Ферст – высокопоставленный общественный деятель – приехали на машине, чтобы навестить своих интернированных друзей в Павяке. Они получили специальное разрешение посетить нас, и от них мы узнали ряд подробностей о кампании истребления.

Как только массовые погромы в Варшаве стали стихать, немцы начали резню в маленьких городках вокруг столицы. Вчера они завершили свою «кампанию» в Отвоцке, откуда даже никого не депортировали. Некоторые евреи сбежали в окрестные леса, где и прячутся до сих пор. Ночью они приходят в близлежащие деревни за едой.

Инженер Лихтенбаум спросил миссис В., сообщал ли ей кто-нибудь из тюремных служащих, что нацисты планировали делать в Варшавском гетто. Какой абсурд с его стороны, высокого общественного деятеля, спрашивать нас, что будет с оставшимися в живых в гетто! Есть ли еще какие-то сомнения после того, что произошло на наших глазах? Но все спрашивают друг друга, надеясь услышать обнадеживающее слово.

По данным Лихтенбаума и Ферста, более 200 000 евреев были депортированы и более 10 000 убиты. Таким образом, осталось почти 200 000 человек.

Подпольное движение стало более активным, чем когда-либо. Смертные приговоры приводились не только в отношении нацистов, украинцев и литовцев, убивавших население в кровавые дни, но и в отношении тех немногих евреев, которые позволили использовать себя в качестве нацистских орудий во время резни. Полковник Шерински и несколько общественных деятелей теперь находятся в черном списке. Они это знают и не смеют появляться на улицах без вооруженной охраны.

Немцы, со своей стороны, ликвидируют всех коллаборационистов, которых они больше не могут использовать. Их расстреливают без церемоний, а их тела часто находят на улицах. Недавно так завершили свою фантастическую карьеру агенты гестапо Эрлих и Маркович, а также основатели троллейбусной компании в гетто Кон и Геллер.

Расправы вызвали еще большее сопротивление лидеров подполья. Нелегальные газеты множатся, и некоторые из них доходят до нас даже сюда, в Павяк. Они полны хороших репортажей с фронтов. Союзники побеждают в Египте, а русские теснят врага у Москвы. Листовки объясняют смысл депортаций и рассказывают о судьбе депортированных евреев. Население призывают к сопротивлению с оружием в руках, предостерегают от пораженческих настроений, от мысли, что мы совершенно беспомощны перед нацистами. «Давайте умрем как люди, а не как овцы», – заканчивается одно из воззваний в газете под названием «К оружию!».

Ситуация несколько улучшилась в последние дни августа, и некоторые люди стали с оптимизмом смотреть в будущее. Но это было лишь затишье перед бурей. 3 и 4 сентября немцы начали блокировать организованные общиной мастерские. Элитная гвардия в сопровождении литовцев и украинцев зашла в цеха и забрала из каждого по несколько десятков человек, утверждая, что им нужны квалифицированные рабочие. Этих рабочих, насчитывавших более тысячи человек, вывели на улицу Ставки и депортировали в лагерь в Треблинке.

Сейчас всем известно, что большинство депортированных отправляют в Треблинку, где их убивают с помощью машин, которые немцы тестируют в военных целях. Но подробностей никто не знает.

5 сентября были блокированы немецкие заводы Тебенса и Галльмана, выслали значительное число ра-бочих.

В воскресенье, 6 сентября, еврейская полиция получила приказ готовиться к новой кампании. Это последовало за объявлением, опубликованным общиной от имени Комиссии по переселению, согласно которому все оставшиеся жители Большого гетто (в пределах улиц Смоча, Геся, Заменгоф, Щесливая и Парижской площади) должны были явиться 5 сентября для регистрации. Текст, напечатанный на немецком и польском языках, содержал предупреждение о том, что каждый должен принести еду на два дня и что квартиры нельзя оставлять запертыми. «Не явившиеся вовремя будут расстреляны» – так заканчивался приказ.

Территория, определенная в приказе, была обнесена колючей проволокой и толстой веревкой. На самом деле она стала расширенной Умшлагплац. Регистрация началась в одиннадцать утра и продолжалась целую неделю, до субботы 12 сентября.

Целью этой регистрации было выследить тех, кто скрывался, а также жен, детей и родителей евреев, все еще работающих на фабриках гетто. Большое количество людей забаррикадировались в своих квартирах, предпочтя умереть дома, а не в лагерях.

Целые подразделения элитной гвардии и литовцев входили в квартиры в районе, подлежащем регистрации, и расстреливали всех, кого встречали там. Несколько евреев замуровались в подвалах, предварительно спрятав там продукты и воду. Под улицами гетто проложены длинные туннели. Там сейчас настоящее подземное гетто. Многие прятались в разбомбленных домах, надеясь, что немцам не придет в голову обыскивать развалины. Стрельба продолжалась целую неделю. За это время в Треблинку было доставлено более 50 000 мужчин, женщин и детей.

Еврейская полиция теперь занимает целый квартал на улицах Островская и Волынская. Всем полицейским-евреям и их семьям было приказано покинуть прежние квартиры в разных кварталах гетто и занять опустевшие и разграбленные квартиры депортированных. Очевидно, немцы хотят, чтобы еврейская полиция была сосредоточена в одном месте. Ходят слухи, что численность еврейской полиции вскоре будет сильно сокращена.

Уже несколько дней мы не получаем никаких известий от дяди Аби, хотя он теперь живет совсем недалеко от нас: от Павяка до улицы Волынская всего несколько шагов; Эдзя больше не работает в бывшем детском доме. Интересно, что с ними случилось?