10 октября, 1942

Идет только третий день нашего пребывания в тюрьме Павяк, но я с трудом могу поверить, что мы не находимся здесь гораздо дольше, ведь за это короткое время так много всего произошло. Теперь мы приспособились к новым условиям и чувствуем себя так, как будто мы принадлежим к одной семье с людьми, живущими в этой комнате.

Последняя ночь на улице Хлодная до сих пор жива в моей памяти. Занимаясь последними приготовлениями, мы были буквально на взводе. Я пребывала в состоянии полного замешательства, и мне пришлось несколько раз перепаковывать чемодан. Снова и снова я задавала себе один и тот же вопрос: «Имею ли я право спастись, когда моим самым близким друзьям уготована горькая участь?» Каждому из нас разрешалось взять только один чемодан, и мне приходилось тщательно выбирать вещи. Тем не менее я взяла свои блокноты, фотографии, рисунки и нарукавную повязку.

Дядя Аби остался у нас на ночь. Он хочет забрать нашу мебель и другие оставленные нами вещи. Мой отец взял свой талит и филактерии, а также томик псалмов, с которыми он не расставался в скитаниях в течение всей войны. Мы легли спать в два часа ночи, но не успела я заснуть, как меня разбудил грохот частых выстрелов, сопровождаемый раздававшимися поблизости свистками полицейских. Я подбежала к окну. Родители оказались там раньше меня. Ничего необычного на нашей улице мы не увидели, однако стрельба продолжалась. Небо было красным, и на мгновение мне показалось, что горит здание, но это был восход солнца – красный, как кровь, пролитая на улицах Варшавы за последние три года.

В семь утра пришли двое полицейских-евреев, чтобы проводить нас к «Павиаку». Нам рассказали, что причиной стрельбы стало нападение вооруженной группы лиц, принадлежащих к подпольному движению, на цех по изготовлению обмундирования для немецкой армии. Я задала себе вопрос, принимал ли Ромек участие в этом нападении, поскольку я знала, что в последнее время он очень активно участвовал в подпольном движении, хотя он никогда не рассказывал мне никаких подробностей об этом.

Мы покинули дом со слезами на глазах. Первыми шли родители, а рядом с ними двое полицейских и дядя Аби. Мы с сестрой Энн следовали за ними. Нас сопровождали мисс Сала, Бронка, Рутка и Вера, пришедшие на рассвете, чтобы провести с нами последние часы. Из всех окрестных домов на улице Хлодная выходили группы людей, которые провожали шествие печальным взглядом.

Пятница 17 июля 1942 года была солнечной. Небо окрасилось в чистый голубой цвет, совершенно очистившись от утренней красноты так же, как с мостовой гетто смыли кровь, пролитую за ночь. Мне казалось, что в гетто никогда еще не было такого ясного прекрасного дня. Нас привели во двор полицейского участка на улице Огродовая, где мы увидели около семисот граждан различных нейтральных европейских и американских стран. Комиссар полиции быстро проверил наши документы. Затем группа полицейских выстроилась в две шеренги и образовала вокруг нас замкнутый круг; нам приказали идти.

Я узнала одного из полицейских – это был Юзеф Свеца, жених моей подруги Инки. Он подошел ко мне, чтобы пожелать мне приятного пути. «Инка жалела, что не может прийти, – сказал он, – и просила передать тебе привет. Надеюсь, мы еще увидимся», – машинально добавил он, будто веря своим словам.

Когда мы вышли на улицу, по обеим сторонам тротуара стояли в ожидании сотни людей. Внезапно я услышала несколько голосов, сливающихся в один крик: «Мэри! Мэри!» Я увидела Еву, Рену, Бронку и Веру Нейман, которые пытались пробраться ко мне сквозь толпу. Вере и Рене удалось это сделать, и Рена вручила мне кулек конфет и письмо. «Не забывай нас!» – крикнула она мне. Ева, Рена и Бронка одной рукой махали мне, а другой вытирали глаза. Мисс Сала шла за нами, опустив голову и громко всхлипывая.

Толпа на тротуарах все росла. Всем хотелось взглянуть на семьсот счастливых иностранных граждан. На углу улиц Желязная и Лешно полиции пришлось разгонять людей, перегородивших проход, палками. Со всех сторон посыпались замечания. «Плохой знак, что их уводят», – сказал один. «Правда, нельзя ожидать, что из этого выйдет что-то хорошее для нас», – произнес другой, а третий добавил: «Теперь нас прикончат».

В то утро на улицы высыпали буквально все трудоспособные жители гетто. Начиная с угла улицы Смоча, то есть в самой многолюдной части гетто, доступ был полностью закрыт. Наконец наша процессия дошла до улицы Дзельная и остановилась перед воротами Павяка напротив церкви. Ожидавшие нас там немецкие офицеры приказали полицейским-евреям уйти. Дядя Аби, который помогал нести наш багаж, быстро отдал нам вещи и пробормотал моей матери: «Как ты можешь бросать меня?»

Я расплакалась. Слова дяди Аби были сказаны таким тоном, который совершенно меня потряс. Но мы ничего не могли сделать. Мама обняла его в последний раз, и я тоже крепко обняла его.

Немцы перечислили имена в алфавитном порядке и приказали каждому интернированному взять свой чемодан. Мы все попрощались с нашими друзьями среди полицейских-евреев и с близкими родственниками – только им разрешили проводить нас до Павяка. Наконец ворота тюрьмы открылись, и мы оказались за решеткой. Немцы продолжали пересчитывать нас. Не знаю, то ли они делали это из страха, что кто-то пропал, то ли боялись, чтобы кто-то посторонний не пробрался в этот рай за железной решеткой. Нас вели по разным извилистым коридорам, пока мы не достигли большого тюремного двора. В углу я заметила заключенных за работой.

Во дворе поставили стол и стулья, немецкие офицеры сели и разложили свои списки. Затем помощник комиссара Орф приказал американским и британским гражданам встать в одну группу, а нейтральным – в другую. Теперь началась настоящая регистрация. Каждое имя читали несколько раз, и названный человек должен был подойти к столу и ответить на вопросы. Когда подошла моя очередь, меня охватил страх, что нас с отцом не признают имеющими право на обмен. Я приблизилась к столу с трясущимися коленями. Немцы спросили нас, почему им сообщили только имена матери и сестры. Мать объяснила, что сначала комиссар Николаус отказывался регистрировать нас с отцом, но потом порядок изменился. Не говоря ни слова, немецкий офицер записал наши имена в папки.

После регистрации к немцам подошла женщина и спросила, что ей делать с больным ребенком, находящимся в больнице гетто. «Мой маленький мальчик опасно болен, у него высокая температура», – объяснила она. Немецкие офицеры ответили: «Его нужно немедленно привести сюда!» Ответ привел нас в изумление. Кто-то высказал мнение, что определенные решительные действия против обитателей гетто неизбежны[75].

Нас снова повели по запутанным коридорам. Наконец группа американцев и британцев оказалась в одноэтажном здании, где раньше жили тюремные служащие. Нас разместили в нескольких комнатах, по десять человек в каждой, женщин и мужчин отдельно. Остальных иностранных граждан нейтральных, оккупированных и южноамериканских стран заперли в тюремных камерах: мужчин – в центральном корпусе, а женщин – в специальном женском крыле, в так называемой «Сербии». Ходят слухи, будто этих иностранных граждан перевезут на арийскую сторону и отпустят. Им не разрешалось брать багаж.

Комната, в которой я сейчас живу, находится на втором этаже. Ее площадь составляет четыре-пять квадратных метров. На полу вдоль двух стен соломенные матрацы – по шесть с каждой стороны. Другой мебели нет. Мы должны остаться здесь всего на несколько дней. По крайней мере, так нам говорили, но никто этому не верит. Я знаю, что моя подруга Бола провела в Павяке целых две недели, прежде чем ее отправили в лагерь Либенау.

В нашей комнате живут тринадцать женщин и одна восьмилетняя девочка. Моя мать, сестра и я занимаем два матраса, сдвинутых вместе в одну большую кровать. Две женщины британки, остальные американки. Все помещение состоит из четырех комнат, кухни и ванной комнаты. Две из комнат заняты мужчинами. У надзирательницы, которая охраняет нас, есть своя маленькая комната. Мы заключенные, но имеем право свободно перемещаться из одной комнаты в другую.

В первую ночь нашего заточения мы вспомнили историю этой тюрьмы и героический подвиг Юзефа Пилсудского, спасшего десять узников, приговоренных здесь к смерти царскими судьями. Случай послужил сюжетом для одного из лучших польских кинофильмов «Десять узников Павяка» (The Ten Prosoners of the Pawiak)[76].

20 июля, 1942

Сегодня нас вызвали на новую регистрацию, которая проходила в маленьком тюремном дворике. Оказывается, большинство из нас – граждане различных южноамериканских республик, а собственно граждан США всего двадцать один человек. Остальные, в порядке значимости, являются гражданами Парагвая, Коста-Рики, Никарагуа, Эквадора, Гаити, Боливии и Мексики[77].

Таким образом, становится ясно, что многих евреев можно было спасти из гетто с помощью американских паспортов. Немцы признают такие паспорта действительными, хотя их обладатели не говорят ни по-испански, ни по-португальски. Похоже, немцам нужен человеческий материал для обмена на немцев, интернированных на американские территории. Как же сообщить миру, что с помощью маленьких клочков бумаги можно спасти человеческие жизни?

Ближе к вечеру среди интернированных воцарилось ужасное волнение. Извне приходили письма с пугающими новостями. Гетто в панике. Население ожидает массовой депортации трехсот тысяч человек. Президент Черняков и все лидеры общины попытались успокоить людей, заявив, что немцы официально опровергли эти слухи. Но паника усилилась, когда стало известно, что «Трансферштелле» получила несколько товарных вагонов для перевозки животных – вагонов, которые некоторое время назад были переполнены евреями, вывозимыми из гетто в различные трудовые лагеря.

В глазах обитателей гетто депортация хуже смерти, потому что она тоже смерть, но после самых ужасных пыток и унижений, смерть без погребения. Тысячи евреев, отправленных первыми эшелонами, бесследно исчезли.

В нашей комнате весть о скорой депортации особенно потрясла молодую женщину, оставившую в гетто своих родителей и трех младших сестер. Она лежит на своем матрасе и что-то неразборчиво бормочет.

«Информационная служба» Павяка работает замечательно: охранники легко берут взятки, выносят и приносят письма, а также снабжают нас подробной информацией о том, что происходит в гетто.

Напротив нашего здания находится тюремная прачечная, где работает много женщин-заключенных. Рядом кухня, в которой чистят картошку, моют свеклу, репу и морковь. Все это я вижу из наших окон, часть из которых выходят во двор тюрьмы. Женщины-заключенные сидят на маленьких табуретках и работают без энтузиазма. Здесь женщины разного возраста и внешности. У некоторых из них умные лица, но они выглядят удрученными, а на губах нет и тени улыбки. Иногда кто-нибудь из заключенных быстро откусывает кусочек морковки и с испуганным выражением лица оглядывается, не заметил ли ее охранник. Я также наблюдаю за заключенными, когда они совершают обычную прогулку во дворе, заложив руки за спину.

Из другого окна, выходящего на улицу Дзельная, я вижу, как туда-сюда ходит дежурный полицейский. Прохожих нет, потому что улицы Павя и Дзельная, идущие параллельно по обеим сторонам тюремных зданий, закрыты для движения транспорта.

Неподалеку от нашего окна мы иногда видим еврейского полицейского, выходящего из помещения под номерами 27–31 по улице Дзельная, где находится детский дом доктора Януша Корчака[78]. В окнах этого дома я замечаю много маленьких кроватей. В моменты тишины я слышу сладкие голоса детей, которые живут там, совершенно не подозревая о том, что происходит вокруг них.

Час назад охранник приказал всем британцам выйти во двор с багажом. Мы не знаем, действительно ли они собираются выслать. Между тем наша комната немного освободилась. С одной стороны матрасы заняты семьей В.: мать, дочь Роза и невестка Эстер. Два противоположных угла занимают миссис Х., миссис Р. и мы. На остальных матрасах располагаются миссис Г., ее маленькая дочь Алуся и молодая девушка Гута Е. Каждый из нас занят чем-то своим, но все мы постоянно думаем о наших родных и близких в гетто, которых мы не можем спасти от нависшей над ними смертельной опасности, которая витает всего в нескольких шагах от нашей тюрьмы.

21 июля, 1942

Сегодня в тюрьму доставили шестьдесят заложников, среди которых известные члены Совета старейшин, известные врачи и инженеры. Наиболее видными из этих заложников являются инженер Яшунский, директор по вопросам образования общины Авраам Гепнер, председатель продовольственного отдела С. Винтер и доктор Кон.

В гетто продолжает царить паника. Здесь в любой момент ожидают великую катастрофу. Нацистские охранники бегают по улицам, стреляя в людей без всякой причины. Голод становится все более и более ужасным: еда просто исчезла. Фунт хлеба теперь стоит двенадцать злотых. Все мы в Павяке живем в одинаковом состоянии паники, и мы тоже голодаем в буквальном смысле слова. Наши резервы исчерпаны. Пища, которую мы здесь получаем, состоит из небольшого количества кипяченой воды с кусочком картофеля или свеклы. Такие супы выдают два раза в день – на обед и ужин. Утром мы получаем ломоть черного хлеба и воду, которая называется «кофе». Но это ничто по сравнению с адом за воротами Павяка.

22 июля, 1942

Сегодня в гетто пришла кровавая среда. Случилось несчастье, которого все ждали. Начались депортации и уличные погромы. На рассвете гетто окружили патрули литовцев и украинцев во главе с элитной гвардией; через каждые десять ярдов стояли вооруженные охранники. Любого, кто подходил к воротам или показывался в окне, расстреливали на месте. Литовцы и украинцы проявили большое рвение в деле убийства. Высокие молодые звери лет семнадцати-двадцати специально обучены для такой работы немецкими инструкторами.

В гетто давно говорят о предстоящей замене немецкой охраны, в основном старых солдат, молодыми украинцами и литовцами. Теперь эти слухи, которым обычно не верили, подтвердились.

Вчера вечером немецкие власти сообщили еврейской общине, что все жители гетто будут отправлены на восток. Одному человеку разрешили провозить только сорок фунтов багажа; все оставшееся имущество будет конфисковано. Каждый обязан принести с собой провизию на три дня. Депортация должна была начаться сегодня утром в одиннадцать часов. Приказ освобождает только тех евреев, которые работают на немецких фабриках и мастерских в гетто, а также должностных лиц различных учреждений гетто. Сюда входят еврейская полиция, представители общины, сотрудники Службы скорой помощи, больничный персонал, гробовщики и все владельцы регистрационных карточек, выданных Бюро по трудоустройству, которые еще не были назначены на работу. Семьи этих избранных также освобождаются от депортации.

На еврейскую полицию возложена печальная задача по поддержанию порядка во время депортации и применению силы против тех, кто отказывается подчиняться.

Центр концентрации массовой миграции находится на площади Умшлагплац на улице Ставки. Немцы требуют депортировать по 3000 человек в день. Паника в гетто неописуемая. Люди с узлами в руках бегают с одной улицы на другую и не знают, что делать. Многие пытаются в последний момент устроиться на немецкие фабрики Тебенса и Шульца, находящиеся в гетто. Мне сказали, что за такую работу некоторые люди берут взятки до тысячи злотых. Сами евреи стараются организовать большие мастерские по изготовлению товаров для немцев, чтобы дать работу людям, которым грозит депортация.

Сегодня еврейская полиция собрала всех нищих с улиц и опустошила лагеря беженцев. Этих несчастных заперли в товарных вагонах без еды и воды. Транспорт отправляют в сторону Бжеска, но доедет ли он туда? Сомнительно, что все эти голодающие доберутся до места назначения живыми: они погибнут в запечатанных вагонах. В каждый набили по сто человек. У польского тюремного надзирателя, который шепотом сообщал нам эти подробности, в глазах стояли слезы. Он живет рядом с улицей Ставки и был свидетелем ужасных сцен, когда людей кнутами загоняли в машины, как скот.

Сегодня мы получили посылку с едой от дяди Аби, и он вложил в пакет записку. К счастью для нас, он состоит в полиции, иначе его бы не пустили на улицу Дзельная. Короткая записка наполнена отчаянием. Он не может смириться с мыслью, что, будучи полицейским, он обязан помогать с депортацией, и он думает об уходе с работы. Но, с другой стороны, именно эта работа защищает его от депортации. Он хочет знать, что мы думаем об этом.

Из нашего окна я вижу, что в детском доме Корчака происходит что-то необычное. Время от времени кто-нибудь входит и через несколько минут выходит с ребенком. Это, должно быть, родители или семьи детей, которые в этот трагический момент хотят быть со своими близкими. Дети выглядят чистыми, они одеты опрятно, хотя и бедно. Когда я высовываюсь из окна, я вижу угол улицы Смоча. Там ужасная суета: люди бегают туда-сюда как одержимые. Одни носят узлы, другие заламывают руки.

Улицу Дзельная, видимо, открыли для движения, потому что на ней вдруг появилось много прохожих, а до сих пор она была пуста. Часто я вижу целые семьи, родителей с детьми, матерей с младенцами на руках и детей постарше, следующих за ними. Должно быть, сейчас много евреев, которые добровольно заявляют о депортации, потому что у них нет другого выхода, нет возможности спрятаться. Немцы дают им по килограмму хлеба на человека и обещают лучшие условия труда. Но эти добровольцы от отчаяния все равно не позволяют выполнить квоту в 3000 человек в день. Остальных полицейские должны доставить силой. Они вытаскивают своих жертв из домов или хватают их на улицах.