8 мая, 1942

Немцы решили снять фильм о жизни в гетто. Сегодня рано утром они установили мощную камеру перед домом 20 на улице Хлодная и вели съемку. Позже они вошли в одну из самых элегантных комнат и приказали накрыть стол в гостиной. Из соседнего ресторана конфисковали самые изысканные тарелки с мясными блюдами, пирожными и фруктами – вероятно, единственными фруктами, доступными в гетто. Они хватали самых нарядных прохожих, мужчин и женщин, и приказывали им сесть за стол, есть, пить и разговаривать, а сами вели свою невероятную съемку. Покажут ли кадры в Берлине, чтобы доказать, что у населения гетто всего в избытке и что там даже есть продукты, которых не достать в Германии?

Придя в школу, я увидела, что все учителя и ученики стоят у окон. В общественном здании через дорогу случился настоящий переполох. Здесь тоже вели съемку. В разных частях здания были установлены мощные прожекторы, а рядом с ними проложили длинные провода и электрические кабели. Камеры с операторами разъезжали по рельсам во все стороны, их окружала толпа из общественных деятелей и случайно оказавшихся в здании посетителей. Я видела, как какой-то немец организовал группу из нескольких человек с президентом Черняковым и высшими общественными деятелями в центре. Позже всех зачем-то согнали в зал и приказали встать на колени. Конечно, трупы на улицах фотографировать не будут, как и маленьких детей, бьющихся в агонии голода.

Немцы, несомненно, готовят какую-то необычную пропагандистскую кампанию[71]. В последнее время тон их военных коммюнике, похоже, изменился: говорят о «временных изъятиях» нескольких русских местностей. Те, кто умеет читать выпуски новостей между строк, в восторге.

Ночи в гетто стоят жаркие и влажные. В нашем саду пахнет сиренью, а после захода солнца все жильцы сидят во дворе. Каждый приносит свой стул, но я больше всего люблю присесть на деревянную раму, используемую для выбивания ковриков. Иногда я пою по ночам, и, как ни странно, никто из жильцов не возражает, видимо, потому, что им хочется забыть о своих заботах.

Капитан Герц, который часто сидит с нами во дворе, настроен очень пессимистично и, кроме того, всегда рассказывает какие-то жуткие байки. Например, сегодня он рассказал нам о полицейском, которого застрелили из-за клубники. Полицейский сидел на телеге с сеном, которая въезжала в гетто. Немецкий охранник спросил полицейского, есть ли в телеге что-нибудь еще. Полицейский сделал вид, что не понял. Охранник приказал остановиться и поднял сено. Он нашел спрятанную под ним клубнику. Извозчика и полицейского расстреляли на месте.

Герц говорит, что «скоро все закончится и всех нас убьют». Но большинство людей думают, что погрома, подобного люблинскому, в Варшаве не будет, потому что здесь слишком много людей. По официальным данным, в гетто проживают 450 000 жителей, но на самом деле их много больше, потому что в это число не входят незарегистрированные беглецы из провинциальных городов и множество евреев из Германии, Чехословакии и Австрии. Подсчитано, что общее количество на самом деле превышает 500 000 человек. Истребление такого количества людей кажется невозможным, немыслимым. Тем не менее, если нынешние ночные убийства будут продолжаться, вполне возможно, что половина населения гетто до окончания войны будет мертва.

В последнее время я вижусь с друзьями не так часто, как раньше, если не считать Евы Пикман, которая живет за углом. Далекие прогулки по гетто сейчас очень опасны. Однако жизнь идет своим чередом. Магазины открыты, хотя продуктов очень мало. Театры тоже работают, как обычно, и там идет несколько хороших спектаклей. Сообщество каждый день вводит новые налоги и пошлины.

17 мая, 1942

Несколько дней назад горстке людей из Лодзинского гетто удалось добраться до Варшавы при посредничестве «Кон-Геллерса». Им пришлось заплатить по 20 000 злотых с человека. Вчера, около четырех часов дня, я стояла одна в темной кухне нашей квартиры и мыла посуду. Вдруг кто-то просунул голову в окно и спросил, это домик дворника или нет. Затем он закричал изменившимся голосом: «Мэри!» Я открыла дверь таинственному посетителю, им оказался Генек Зильбер. Его было почти невозможно узнать. Зеленовато-бледное лицо свидетельствовало о том, что он много месяцев страдал от голода. Он больше походил на скелет, чем на человека, и его элегантный костюм казался на нем неуместным. Я удивилась, что ему удалось выбраться из Лодзи. С самого начала войны я почему-то всегда встречалась с Генеком при каких-то необычных обстоятельствах. Вот что он рассказал о трагической судьбе моего родного города.

Лодзь выкошена туберкулезом, и из-за полного отсутствия лекарств очень мало кому удается выжить. Еды нет, а фунт картофельных очисток стоит восемь марок. Хлебный паек составляет всего около трех унций в день на человека – как раз достаточно для того, чтобы возбудить аппетит. Здесь нет черного рынка, и пищу частным образом не готовят. В каждом блоке один раз в день готовится общий котел с супом, и этот суп – не более чем просто вода. Некоторые семьи имеют небольшие огороды во дворе, но урожайность практически нулевая, потому что ни у кого нет сил их возделывать. Люди на улицах кажутся тенями. Введена всеобщая трудовая повинность. В созданных немцами мастерских заняты 150 000 человек, которые недоедают и работают в невообразимо плохих условиях. Немцы требуют выпуска определенного количества продукции к установленному сроку, иначе налагаются суровые наказания. Люди часто умирают от полного истощения. Трупы из частных домов вывозить некому. Недавно за какой-то мелкий проступок Генеку вместе с другим товарищем приказали вынести труп из квартиры. Тело было в состоянии разложения. «Не знаю, где мы нашли в себе силы его вынести и положить в телегу, – сказал он мне. – Я помню, что мы несколько часов тащили телегу, прежде чем достигли места назначения. После этой экспедиции мне пришлось неделю лежать в постели».

«Все твои одноклассники, – сказал он в заключение, – много работают. В начале 1940 года гимназия еще функционировала, но сейчас она закрыта по распоряжению немецких властей, которые сделали вид, что там разразилась эпидемия».

Румковский, председатель Лодзинской общины, ведет себя как диктатор. Говорят, что он сумасшедший. Этот старик недавно женился на своей восемнадцатилетней секретарше. Он ходит по городу с хлыстом и, обращаясь к людям, разговаривает так же, как это делают нацисты. Иногда он даже бьет их. Чахотка косит людей, и в гетто нет незараженного человека. А немцы постоянно привозят новые эшелоны евреев из Германии.

Генек сказал, что, когда он на грузовике выехал из гетто в арийский квартал и увидел улицы, полные обычно идущих людей и открытые магазины, ему показалось, будто он очутился в раю. Он заметил корзину с редисом перед прилавком. Он попросил шофера остановиться, и вместе со своими спутниками он буквально набросился на продавца, и они скупили всю редиску.

С момента прибытия сюда он до сегодняшнего дня не мог собраться с силами, чтобы выйти наружу. «Я учусь ходить, как маленький ребенок, – сказал он. – Более того, я сижу на диете, потому что мой желудок не привык к нормальной пище. Я полтора года не прикасался к мясу и не помню, какое оно на вкус. Мне до сих пор все кажется нереальным. Некоторые друзья в Лодзи просили меня навестить их родственников, которые живут на улице Хлодная, 10, и я искал дворника, когда увидел тебя».

Я долго раздумывала, сидит ли передо мной настоящий Генек или это только его призрак. Я давно забыла о нем и, когда перестала получать от него письма, решила, что он умер. Каждый раз во время этой войны, когда я встречала Генека, это происходило перед какой-то большой переменой в моей жизни или важным отъездом. Может быть, я вот-вот выйду отсюда? Но это абсурд: никто не может покинуть гетто.

27 мая, 1942

Май в этом году выдался необычайно жаркий. Я продолжаю принимать солнечные ванны на крыше и уже совсем загорела. Глядя в зеркало, я пытаюсь убедить себя, что только что вернулась с моря.

В нашем саду появились маленькие зеленые помидоры.

Они быстро созреют на жарком солнце. Мы уже сняли три урожая редиски. Пожалуй, молодой лук вкуснее всего. А как пьяняще пахнут наши цветы, и их цветовая гамма очаровательна. Шимек больше не приходит делать свою работу… он больше никогда не придет. Несколько дней назад, закончив работать здесь, он упал на улице от слабости. Аби нашел его лежащим на тротуаре где-то возле улицы Новолипье. У парня была высокая температура. Выяснилось, что он болел два дня, но ничего не сказал, потому что боялся потерять работу. Моя мама, однако, заметила, что у него красное лицо и что он двигается с трудом, поэтому она отправила его домой раньше, чем обычно. Аби отвез его на рикше в дом беженцев, в котором он жил. Там он и умер через несколько часов. Причиной его смерти стала скарлатина. А Шимек так хотел жить.

3 июня, 1942

Только что в тюрьме на улице Геся расстреляли 110 человек, в том числе 10 полицейских. Немцы сделали это, чтобы запугать контрабандистов. Но лишь немногие из казненных были контрабандистами. Остальных арестовали за переход на арийскую сторону, или за неуплату налогов, или за попрошайничество на улице. Все попытки спасти их или добиться помилования оказались тщетными. Нацисты вывесили огромные красные плакаты с именами своих последних жертв.

Казнь состоялась в шесть утра во дворе тюрьмы. Польской полиции приказали стрелять, но полицейские отказалась. Однако их заставили присутствовать на казни, свидетелями которой также были Шеринский, начальник еврейской полиции, несколько капитанов еврейской полиции и высшие общественные деятели во главе с президентом Черняковым. Один из очевидцев рассказал мне, что кто-то из польских полицейских плакал и что некоторые отводили глаза во время казни. Один из общественных деятелей потерял сознание. Еврейские полицейские были совершенно раздавлены.

Жертвы шли на смерть в полном спокойствии. Некоторые даже отказывались завязывать глаза. Среди несчастных оказалось несколько женщин, две из них были беременны. После того как при свидетелях совершилось это преступление, похоронные телеги Пинкерта вывезли тела на еврейское кладбище. В гетто всеобщий траур[72].

9 июня, 1942

Сегодня мы узнали, что швейцарская комиссия, которая занимается американскими гражданами в странах, оккупированных Германией, разрешила американке забрать своего ребенка и мужа в лагерь для интернированных. Недавно она в сопровождении немцев уехала из гетто в Берлин. Моя мать в отчаянии, потому что она не зарегистрировалась в апреле, когда начали интернировать женщин[73]. Некоторое время назад она написала в Комиссию, но мы пока еще ждем их ответа. Мама также написала представителю американской колонии на арийской стороне миссис Лоуренс, обращаясь к ней с просьбой о получении информации по обмену пленными. Миссис Лоуренс ответила, что список заключенных, подлежащих обмену, закрыт, но посоветовала матери как можно скорее связаться с Николаусом, комиссаром по иностранным делам в генерал-губернаторстве. Однако попасть к этому высокопоставленному лицу непросто.

15 июня, 1942

После многих попыток маме совершенно случайно удалось найти путь в кабинет Николауса. Несколько дней назад она встретила друга, который сказал ей, что знает еврея, работающего под началом Орфа, заместителя Николауса. Зовут его З., и, оказывается, мы знали его в Лодзи. Мать встретилась с З., и тот обещал ей помочь. Он рассказал маме, как попал в лапы гестапо. Его арестовали при попытке пересечь немецкую границу по поддельному паспорту, и после долгих и изощренных пыток он был вынужден работать на гестапо. Сейчас он служит польско-немецким переводчиком в штаб-квартире гестапо на аллее Шуха. Он происходит из известного лодзинского рода и, похоже, несмотря на занимаемую им должность, остался порядочным человеком. Он делает для нас все, что может. Он зарегистрировал мою мать в гестапо и обещает держать нас в курсе событий.

В гетто есть еще три семьи, положение которых похоже на наше: женщины – американки, а их мужья и дети родились в Польше. Моя мать сообщила этим женщинам о предстоящем обмене и отправила их к З. Их тоже зарегистрировали.

30 июня, 1942

К нам в дом теперь началось настоящее паломничество: бесконечная череда людей идет к моей матери с адресами своих родственников и друзей в Америке, чтобы она могла попросить их о помощи. Обмен должен состояться 6 июля. Все хотят одного и того же: они должны прислать нам показания под присягой, они должны помочь нам выбраться… и не забудьте рассказать им, через что мы здесь проходим… и пожалуйста, пусть это будет первое, что вы сделаете, когда приедете в Америку, не откладывайте ни на минуту, чтобы мы могли дожить до момента нашего освобождения… Все они изливают свои беды на мою мать: им нечего продавать, им не на что жить, и через несколько месяцев они погибнут.

Ужасно все это слушать, тем более что у нас немало своих проблем. Моя мама ужасно расстроена тем, что Николаус зарегистрировал только ее и мою сестру Энн. Он говорит, что с матерями идут только дети до шестнадцати лет, а Энн пятнадцать. Так что, похоже, нам с отцом придется остаться здесь. Хотя у нас мало надежды, наши друзья говорят, что все уладится и что поедет вся семья. Хотела бы я им верить.

Сегодня, когда я пришла к Еве, мы написали совместное письмо Боле, и в конце я сказала, что надеюсь скоро ее увидеть. Не знаю, почему я так написала, ведь я не верю этому ни в малейшей степени. Ева и Ирка все повторяют, что я скоро уйду от них, и так настаивают на этом, что в конце концов и я в это поверю.

Когда Зыхо Розенштайн вошел в комнату, я сказала ему: «Знаешь, я еду в Америку». – «Действительно? – спросил он с усмешкой. – А я в Африку!» «Еду в Америку» – эти слова звучат как фантастика.

5 июля, 1942

В нашей школе учится все меньше и меньше учеников, потому что они боятся сейчас ходить по улицам. Нацистский охранник Франкенштейн бушует в гетто: в один день он убивает десять человек, в другой – пятерых… Все боятся стать его следующей жертвой. Несколько дней назад я тоже совсем перестала ходить в школу. Жара стоит ужасная. Утром я иду лечить зубы к моей двоюродной сестре, доктору Фелиции Маркусфельд. Ее муж – врач, работающий в больнице на улице Лешно. Они живут на четной стороне улицы Сенная, но теперь к ней есть доступ с улицы Желязная. Дорога от Хлодной до Сенной занимает полчаса быстрой ходьбы. Мне нужно пересечь улицу Желязная возле заграждения с колючей проволокой, где через каждые несколько шагов выставлена охрана. Мне все время кажется, что один из охранников выстрелит в меня, что это будет Франкенштейн. Я стараюсь держаться поближе к дверным проемам, чтобы сразу же влететь внутрь, если начнется стрельба.

Еврейская полиция гетто охраняет ворота Варшавского гетто, июнь 1942 года

Облавы в гетто продолжаются. Также ходят слухи о скорой депортации всего гетто. Я не знаю, откуда взялся чудовищный слух, что варшавским евреям осталось жить всего сорок дней. Но все повторяют его. Несомненно, немцы его сами и распространяют, чтобы создать панику. Многие евреи регистрируются в так называемых «мастерских», которые сейчас находятся в основном на улице Лешно. Такие мастерские в основном производят немецкую военную форму. Говорят, что людей, занятых в этих мастерских, депортировать не будут.

Ходят также слухи о том, что скоро ликвидируют Краковское гетто, хотя официального подтверждения этому пока нет[74]. Личности многих евреев, скрывших свое происхождение и оставшихся на арийской стороне, раскрыли, и людей вывозят в гетто. В них стреляют, как только они выходят из грузовиков, в которых их привозят.

Несмотря на все это, концерты еврейской полиции в «Фемине» продолжаются в обычном режиме. Они чрезвычайно популярны. В состав оркестра входит более десятка лучших музыкантов гетто.

14 июля, 1942

Сегодня я пошла в школу и встретила Болека Шпильберга, которого давно не видела. Он сказал мне, что ему пришлось зарегистрироваться в качестве британского подданного и что теперь он опасается, что его интернируют без родителей.

После школы я отправилась к дантисту. Сидя там в кресле, я услышала воркование голубей. Звук шел с арийской стороны, потому что окна выходят на нечетную сторону улицы Сенная. Моя кузина Фелисия, стоявшая рядом со мной с инструментами, сказала: «Знаешь, Мэри, а я не люблю воркование голубей. Для меня оно всегда является плохим предзнаменованием». Не знаю почему, но и в моих ушах этот звук вызывает что-то неприятное, враждебное.

15 июля, 1942

Сегодня, возвращаясь из школы, я встретила жену дворника из дома 16. Она подбежала ко мне в большом волнении и на одном дыхании сообщила мне, что только что из штаба приехал полицейский и принес приказ из гестапо, что все иностранные граждане должны явиться в тюрьму Павяк рано утром 17 июля. Я бросилась домой, и моя мать, которая как раз обедала, услышав эту новость, выронила ложку; я подумала, что она сейчас упадет в обморок. Но вскоре она встала из-за стола и пошла к З. узнать смысл этого внезапного приказа. Она вернулась, не получив никакой конкретной информации. Кажется, все решится завтра. Позже с той же новостью пришел капитан Герц. «Теперь, – сказал он, – вы увидите, что я был прав. Мы все обречены. Иностранных граждан увозят, потому что немцы не хотят, чтобы они были свидетелями того, что они для нас готовят».

15 июля, 1942

После обеда мама пошла с З. в гестапо, в кабинет Орфа. Он заявил, что моя мать имеет право взять с собой всю свою семью. Я до сих пор не могу поверить в свое счастье. Кажется невероятным, что я действительно покину этот ад. И страшно подумать обо всех моих друзьях и родственниках, которые должны остаться здесь после моего отъезда.

Целый день я покупала разные мелочи, необходимые для нашей поездки. Маме сказали, что мы пробудем в Павяке всего три дня, а потом нас отправят на обмен в Америку. Все мои друзья пришли попрощаться со мной. Все они завидовали мне и были в отчаянии от собственной судьбы. Бронка Кляйнер плакала. Она дала мне свою фотографию и написала на ней: «Не забывай меня на пути в рай». Я отдала ей все свои плакаты, чертежи, инструменты, краски и бумагу.

Днем ко мне зашла Рутка, и мы все поехали в «Форберт», чтобы вместе сфотографироваться на память. Фотограф сделал хороший снимок: Анна, Рутка, Бронка и я. Завтра днем снимок должен быть готов, и его обещали доставить в Павяк. А еще я успела зайти в школу и попросила советника Познанского выдать мне аттестат об окончании третьего курса. Советник не мог этого сделать, потому что нужна подпись президента Чернякова, а он сегодня очень занят. Он пообещал в течение суток прислать мой аттестат прямо в Павяк.

Ромек пришел ко мне в восемь часов (комендантский час начинается в десять). Он отказывался верить, что я собираюсь уехать в Америку. Он странно посмотрел на меня, будто был уверен, что больше никогда меня не увидит. Мы гуляли по Хлодной. Сегодня я осмелилась снять повязку. Ведь официально я теперь гражданка Америки. Ромек сжимал мою руку и продолжал повторять: «Я знаю, что ты не поедешь, это всего лишь шутка, правда? Ты не оставишь меня, ты не пойдешь». Обитатели улицы с любопытством смотрели на меня: «Это девушка, которая едет в Америку». Здесь все друг друга знают. Каждые несколько минут ко мне подходили люди и просили записать адреса их американских родственников и попросить их сделать все возможное для них.

Сейчас почти полночь. Мама собирает вещи. В нашей квартире ужасный беспорядок. До десяти часов здесь было людно, и все приходили сюда с одной целью – дать нам адреса американских родственников и попросить о помощи. Здесь было много женщин с детьми, чьи мужья и отцы уехали на Всемирную выставку в 1939 году и остались в Соединенных Штатах. Нам принесли десятки фотографий. Прощание было ужасным. По всему дому рыдали люди, а искренним пожеланиям и слезным объятиям не было конца.

Я прощаюсь с гетто. Везде темно и тихо, но мне кажется, что откуда-то издалека доносятся всхлипывания. Я вижу перед собой лицо Ромека таким, каким оно было, когда он прощался со мной. Я велела ему идти, полагая, что так будет лучше для нас обоих… но он отказался, и, когда наконец его вынудил уйти поздний час, он не пожал мне руку. «Я знаю, – сказал он, – что если я пожму тебе руку, то этим я скажу: «До встречи», – а я не хочу этого говорить, потому что знаю: мы больше никогда не увидимся». Я удивилась. «Значит, ты не хочешь попрощаться со мной, Ромек, – упрекнула я его. – После двух лет дружбы ты отпустишь меня, не попрощавшись?»

Сгущались сумерки. Небо все еще краснело заходящим солнцем. Мы стояли у стены, возможно, в последний раз вместе. Я увидела, как его глаза вдруг засияли, как будто в них зажглась лампа. Он вроде бы наклонился, чтобы поцеловать меня, но в последний момент выпрямился. «Нет, – сказал он, – мы не расстанемся. Я хочу тебя видеть, я хочу, чтобы ты была здесь со мной, ты должна быть здесь. Ты останешься. Никто не отнимет тебя у меня». Я взяла его за руку. «Что за ерунду ты несешь? – сказала я. – Разве ты не рад тому, что я могу уехать? Разве ты не понимаешь, что я могу спасти и других, может быть, и тебя самого?»

Я чувствовала, что если я задержусь еще на минуту, то расплачусь. Я отвернулась и протянула руку. Она осталась висеть в воздухе. Ромек тоже отвернулся и сказал смиренным тоном: «До свидания». Я осталась стоять на том же месте, не в силах пошевелиться. Я надеялась, что он оглянется, но он погрузился в сумерки и исчез.