30 марта, 1942

С каждым днем все теплее и теплее. Вчера, после долгих месяцев жутких холодов, наконец пришла весна. Поскольку наш двор не заасфальтирован, мои родители перекопали его для огорода. Семена, которые мы купили в «Топороле», уже посажены. Первыми на черной земле появились маленькие зеленые листочки редьки. Мы также посадили лук, морковь, репу и многое другое. У нас даже есть цветы. А в начале апреля будем сажать помидоры и подсолнухи.

Несколько дней назад в Варшаву прибыл транспорт с евреями из Данцига. Я видела, как их вели в гетто. Среди них были только женщины и дети. Депортированные несли элегантный багаж и были одеты гораздо лучше, чем жители нашего гетто. Всех мужчин из этой партии отправили в исправительно-трудовой лагерь в Треблинке, худший на территории генерал-губернаторства. Немецкие власти пообещали женам и матерям, что их мужчины вернутся после нескольких месяцев труда в лагере. О Треблинке ходят разные непроверенные слухи. Говорят, что рабочие живут в бараках, окруженных четырьмя ограждениями из колючей проволоки и проводом под напряжением. Доктору Меховскому, брату подруги моей матери, предложили должность главного врача в Треблинке, и он согласился из-за своего отчаянного финансового положения. Община сразу выплатила его семье сумму в 5000 злотых. Должно быть, это очень тяжелая работа, если за нее платят столько денег[67].

Рутка теперь довольно часто навещает нас. Она выглядит намного лучше, и ее состояние улучшается с каждым днем. Но ее красивые серебристо-светлые волосы сбриты. Она носит парик, сплетенный из собственных косичек, превосходно имитирующий ее естественную прическу. Рутка всегда весела. Ее глаза сияют энтузиазмом, когда она рассказывает об учебе, которую возобновила после продолжительной болезни. Она посещает тайную частную школу, главным учителем и организатором которой является профессор Таубеншлак. Рутка очень одаренная, и ей нравится учиться. Она неразлучная подруга моей сестры Энн, и они вместе берут уроки английского языка.

Через Рутку я каждый день получаю письма от Тадека Зайера. Сейчас он очень много работает. Я сказала ему, что не желаю больше его видеть, так как его разговоры меня нервируют. Он попросил разрешения хотя бы переписываться со мной. Так как он живет рядом с Руткой, он отдает свои письма ей. Они написаны на серой канцелярской бумаге, и каждое слово навевает серую грусть. Он пишет, что тоскует по мне и думает обо мне целыми днями, что он много работает и что его пустые вечера так безнадежны… что он одинок и ждет только того момента, когда снова увидит меня. Он описывает все свои заботы и беды – вся его жизнь на этих серых листах бумаги.

Ромек, как обычно, работает. Он теперь гораздо лучше выглядит и стал более уверенным в себе, может быть, потому, что ему повысили заработную плату: сейчас он зарабатывает до тридцати злотых в день, иногда больше, и два батона хлеба вдобавок. Теперь у него работа лучше, но и опаснее. Он руководит большой группой рабочих и несет гораздо большую, чем раньше, ответственность за выполнение отдельных заданий. Он говорит мне, что нацистские охранники постоянно и ни с того ни с сего угрожают расстрелять его. Недавно охранник застрелил рабочего у него на глазах за то, что в его кармане нашли несколько унций масла. У Ромека железные нервы. Работать в таких условиях ужасно, ему постоянно грозит смерть, а выглядит он гораздо лучше. Может быть, это потому, что погода вдруг стала такой теплой, как будто сейчас не март, а май. А на его опухавших зимой руках сейчас видны лишь несколько шрамов от обморожения.

Недавно ко мне приходили Гарри и Анка. Как обычно, они, полные любви, прижимаются друг к другу. Я заметила, что они носят кольца на пальцах.

– Значит, вы поженились, не сказав мне? – спросила я.

– Нет, это всего лишь обручальные кольца, – ответил Гарри с сияющим лицом. – Раввин отказывается женить нас, потому что Анка еще не достигла совершеннолетия и нам нужно получить разрешение от ее родителей… но ее родители против, – заключил он с ноткой разочарования в голосе.

– Но это не имеет значения, – смеясь, сказала Анка. – Мы все равно женаты. Нам не нужны свидетели. Ни один раввин никогда не сможет дать документ о таком крепком союзе, как тот, который объединяет нас сейчас и навсегда.

Я им завидую. Возможно, так лучше. Они не особенно думают об общей ситуации в гетто. Они не так расстраиваются, как все мы, и уделяют больше внимания своей личной жизни. Наверное, так и должно быть?

Политические новости улучшаются. После поражения под Ленинградом немцы, похоже, стали гораздо больше сосредоточены на обороне, чем раньше. Но конца еще не видно, и путь к победе нелегок.

14 апреля, 1942

Сегодня утром в шесть часов Болу Рапопорт вместе с матерью и двумя сестрами интернировали в тюрьму Павяк. Немецкая машина ездила по адресам американских граждан, еще остававшихся в гетто, и собрала всех женщин. Только мистера Ракоу, американского гражданина, оставили дома вместе с женой и двумя детьми, так как он тяжело болен. Я думала, что маму тоже могут вот-вот забрать, но за ней пока никто не пришел. И это вполне понятно: как ее можно теперь найти, если она, переехав с улицы Сенная, не сообщила свой новый адрес? Она должна пойти в гестапо: это может спасти всех нас, или, возможно, нас интернируют всех вместе.

15 апреля, 1942

Сегодня мы получили тайное письмо от дяди Перси, который неделю назад уехал в Закликов-Любельский. Он говорит, что прибыл на место, но путешествие оказалось долгим и опасным, и что он уехал из Люблина как раз вовремя. То, что он имеет в виду, возможно, объясняется новостями, которые миссис Минк, живущая в нашем доме, сообщила нам сегодня вечером после ужина. Недавно в гетто прибыла ее близкая родственница и рассказала ей подробности страшной бойни в Люблине[68], во время которой он потерял жену и двоих детей. Вот его рассказ: «Немцы приказали всем евреям покинуть свои дома и собраться на площади. Большинство не подчинились этому приказу и стали прятаться в подвалах и на чердаках. Некоторые забаррикадировали свои квартиры. Тогда хорошо вооруженные отряды элитной гвардии начали стрелять по окнам, а всех, кто выходил из дома, расстреливали на месте. Маленьких детей добивали револьверами; некоторых пытали до потери сознания. Около половины населения гетто было убито, а значительную часть депортировали в неизвестном направлении. Из первоначальных 40 000 осталось около 2000 евреев. Эти 2000 были доставлены в лагерь Майданек под Люблином. Даже сегодня улицы Люблинского гетто залиты кровью, а жертвы до сих пор валяются на улицах. И дома полны трупов».

Ее родственнику, очевидцу этой бойни, удалось бежать, потому что он спрятался в доме, на который нацисты не обратили внимания. Всю ночь он пробирался через заграждения из колючей проволоки и, по счастливой случайности, сумел выбраться.

Все это звучит ужасно, и я просто не могу в это поверить. Убить столько людей таким жестоким способом. Возможно, именно поэтому Перси пришлось прервать свое путешествие. Как, должно быть, он страдал, видя эту трагедию! Каким чудом он спасся?

В последнее время в гетто стали ходить дикие слухи. Говорят, будто всех евреев расселят в Аравии или где-то поблизости. Интересно, что все это значит? Губернатор Франк в последнее время проявляет относительную мягкость в своих указах. Комендантский час наступает позже, и немцы, похоже, планируют создать в Варшаве постоянные мастерские, которые обеспечили бы евреям постоянную работу. Однако это, кажется, противоречит разговорам о массовой депортации.

«Варшавер Цайтунг» (Warschauer Zeitung), официальная немецкоязычная газета в Варшаве, пишет, что евреи наконец стали полезным элементом, а производство в гетто выгодно немецкой армии. Мы уже давно не слышали лозунгов типа «Евреи должны исчезнуть из Европы», о которых в прошлом году кричала вся немецкая пресса. Сейчас все тихо. Это затишье перед бурей? И в чем смысл погрома в Люблине?

17 апреля, 1942

Я почти в истерике. Сегодня около шести часов к нам в квартиру вбежал взволнованный капитан полиции Герц и сказал: «Пожалуйста, будьте готовы ко всему; в восемь часов будет погром». И выскочил без дальнейших объяснений. Все гетто охватила паника. Люди поспешно закрыли свои магазины. Ходят слухи, что в Варшаву прибыла особая Vernichtungskommando (истребительная команда) – та самая, что учинила Люблинский погром, и ее цель – устроить здесь бойню. Также было сказано, что украинцы и литовцы теперь возьмут на себя охрану гетто, потому что немцам приходится уходить на русский фронт.

В продовольственной конторе всех служащих отпустили в шесть и велели идти по домам как можно быстрее. Мама торопливо сложила в корзину продукты, и они с отцом пошли искать надежное убежище в подвале. Меня охватил ужас, и я не могла унять дрожь. Каждая минута казалась столетием. Часы шли – семь, восемь, девять… Сейчас одиннадцать, и в городе царит мертвая тишина.

Несколько минут назад кто-то постучал в дверь дома. Мы были уверены, что это немцы. Отец открыл дверь: это был посыльный из штаба еврейской полиции, пришедший просить капитана полиции Герца немедленно явиться на улицу Огродовая. Должно быть, случилось что-то действительно серьезное, если его вызвали так поздно ночью. Время тянется медленно. С улицы не доносится ни звука. Мы все одеты и готовы в любой момент броситься в наше убежище. Страшно жить в этом постоянном напряжении.

28 апреля, 1942

Похоже, число семь оказывает таинственное влияние на мою жизнь. Что-то внезапное, неожиданное всегда происходит в даты, содержащие это число, особенно когда сама я забываю, что в дате есть семерка. С семнадцатого числа этого месяца гетто живет в постоянном страхе. В ночь с семнадцатого на восемнадцатое убили пятьдесят два человека, в основном пекарей и контрабандистов. Все пекари в ужасе. Эпштейн и Вагнер, владеющие пекарней в нашем доме, больше не ночуют дома. Немцы приходят в разные дома с заранее подготовленным списком имен и адресов. Если они не находят людей, которых ищут, то они берут вместо них другого члена той же семьи. Они отводят его на несколько шагов от дома, вежливо пропускают впереди себя, а затем стреляют ему в спину. На следующее утро этих людей находят мертвыми на улице. Если дворник не открывает немцам дверь так быстро, как они хотят, его расстреливают на месте. Если дверь открывает член семьи дворника, его постигает та же участь, а позже и дворника убивают.

Вчера я ходила к Еве Пикман. Бронка, Ирка и Рена сидели с угрюмыми лицами. Зыко Розенштайн, сын домовладельца Евы, тоже был там. Зыко – полицейский. Он рассказывал нам жуткие истории: несколько ночей подряд его заставляли присутствовать на казнях, потому что немцы требуют, чтобы полицейские-евреи помогали им совершать преступления. Обычно патруль из двух-трех немецких офицеров приходит в штаб-квартиру еврейской полиции со списком имен и требует добавить в их ряды одного высокопоставленного и одного рядового еврейского полицейского. Затем они приказывают полицейским-евреям вести их по указанным адресам.

Зыко устроился в кресле; остальные сели на раскладушку. Он был бледен и потрясен: несколько бессонных ночей не прошли для него бесследно. «Если снова придет моя очередь присутствовать на таких казнях, – сказал он, – я не пойду, даже если меня за это убьют. Прошлой ночью после часа, прикончив всех своих жертв, они приказали мне идти впереди них. Я удивился, что они не оставили меня, и подумал, что настал мой последний час. Я начал уходить. Я чувствовал, как у меня ноги подгибаются. «Почему не стреляют?» – думал я. Внезапно я услышал, как они громко смеются. Их голоса зловеще звучали в темной пустой улице. Когда я оказался вне пределов досягаемости выстрела, я побежал… побежал со скоростью ветра, будто они гнались за мной. Я вернулся домой почти без сознания. Мать спросила, что случилось, но у меня не хватило духу сказать ей, с какой целью я вышел в патруль ночью, между десятью и двумя часами».

У Евы стояли в глазах слезы. Ирка все повторяла: «Нет, это невозможно, невозможно». Рена некоторое время сидела молча, а потом прошептала: «Я так хочу жить». Ева сказала: «Вот увидишь, Мэри, тебя интернируют, как Болу, и ты выживешь, но все остальные из нас обречены». И правда, многим из нас Бола Рапопорт прислала письма. Ее интернировали в Либенау на Боденском озере, и она находится в добром здравии. Мы рады, что хотя бы один из нас спасен. Как я ей завидую! Как я хочу выбраться из этого ада… У меня уже не осталось сил.

Кажется, немцев можно подкупить, чтобы они интернировали семью. Естественно, при себе должен быть какой-то клочок бумаги о том, что хотя бы один член семьи является иностранным гражданином. Маме в этом плане повезло, она полноправная гражданка США, но статус у отца, у сестры и у меня сомнительный. Моя мать навела справки в разных кругах. Оказывается, этим занимается некий Эрлих, гестаповец. Нам придется пойти к нему. Может быть, и нас интернируют. Похоже, что после первых интернирований в гетто остались всего несколько американских граждан, вероятно, только те, кто скрывается, как моя мать[69].

Прошлой ночью казнили еще шестьдесят человек. Они являлась членами подполья, большинство из них были состоятельными людьми, которые финансировали нелегальную прессу. Также убиты многие печатники, подозреваемые в содействии изданию подпольных газет. Снова утром на улицах лежали трупы. Одной из жертв стал богатый пекарь Блайман, главный покровитель подпольной газеты. Его братьев тоже приговорили к смертной казни, но им удалось бежать, и теперь они скрываются.

В нашем саду все зелено. Всходит молодой лук. Мы съели первую редиску. Помидоры гордо раскинулись на солнце. Погода великолепная. Зелень и солнце напоминают о красоте природы, которой нам запрещено наслаждаться. Поэтому такой маленький садик, как наш, нам очень дорог. Весна в этом году необыкновенная. Под нашим окном пышно цветет кустик сирени.

4 мая, 1942

Население на арийской стороне отметило 1 и 3 мая полным бойкотом нацистов. В эти даты люди старались не ездить на троллейбусах и не покупать газеты, потому что деньги от этого идут прямо к немцам. Кто-то возложил венок к могиле Неизвестного солдата. Люди намеренно остались дома, чтобы в городе воцарилась мертвая тишина. В гетто тоже настроение было каким-то другим. Хотя многие поляки, отравленные антисемитизмом, отрицают, что их братья, но с иудейской верой, являются их согражданами, евреи, несмотря на бесчеловечное обращение, которому они подвергаются, всячески проявляют свой патриотизм. В последнее время много говорят о партизанских отрядах, сражающихся в лесах Люблинского района. Там много евреев, которые, как и все, борются за общую победу. А ведь польские антисемиты говорят: «Хорошо, пусть евреи сидят за своими стенами. Наконец-то Польша освободится от евреев».

Одним из наших частых посетителей является мистер Пшигода, помощник администратора Гаскельберга. «Как только что-то начнет шевелиться, – всегда говорит он, – я перепрыгну через стену. И во мне уже такая ярость накопилась, что скоро я начну убивать немцев дюжинами». Я знаю, что он состоит в одной из подпольных партий. Юрек Ледер, мой хороший друг, который сейчас работает в еврейской полиции, – тоже ярый польский патриот. «Если бы я только мог выбраться отсюда и присоединиться к партизанам! – говорит он. – Тогда бы я наконец смог сражаться за Польшу. Я люблю свою родину, и даже если бы сто антисемитов попытались убедить меня, что я не поляк, я бы взял над ними верх – если не словом, то кулаком». Отец Ледера – капитан польской армии, сейчас интернирован в Россию.

Таких евреев, которые с радостью пожертвовали бы своей жизнью за Польшу и которые в настоящее время работают в подполье, много. И немало евреев, которые, стиснув зубы, молчат и краснеют от стыда и унижения, когда, как это иной раз бывает, поляк с другой стороны стены бросает камень в гетто. Недавно поляки, проезжавшие по улице Хлодная на грузовиках, забрасывали камнями витрины и окна частных квартир и издавали при этом дикие торжествующие крики.

Некоторые евреи стыдятся признать, что Польша – их родина, хотя они и любят ее: они помнят, как часто их польские сограждане говорили им: «Возвращайся в Палестину, еврей», – или как еврейских студентов в университете заставляли садиться на «скамейки гетто», и они часто подвергались нападениям со стороны студентов-неевреев лишь за то, что их еврейскую веру считали преступлением. Многие неевреи в Варшаве заражены гитлеровской пропагандой, и это факт. Конечно, есть люди, которые видят ошибочность такого отношения, но они боятся что-либо сказать, потому что их тут же обвинят в том, что у них имеются еврейские дедушка или бабушка, или даже в том, что евреи их подкупили. Лишь немногие (это члены рабочих партий) выступают открыто, и по большей части именно они воюют в партизанских отрядах. Если бы все поляки-арийцы собрались вместе и попытались помочь евреям в гетто, они могли бы сделать для нас очень многое. Например, они могли бы достать арийские сертификаты для многих евреев, дать им убежище в своих домах, облегчить их побег через стены и так далее, и тому подобное. Но, конечно, проще закидывать гетто камнями.

6 мая, 1942

Несмотря на разгул терроризма, община открыла ряд начальных государственных школ для детей семи лет. Преподавание проводится на идиш[70]. Община также предоставляет учебники, которые сейчас очень трудно достать. Эта программа включает в себя игры под присмотром после занятий. Приятно видеть группу детей, держащихся за руки и гордо прогуливающихся со своим учителем.

Вчера профессор Грейфенберг повел всех учеников своего класса нашей школы в небольшой парк напротив здания общины. Парк находится на месте разбомбленного дома, где топорольские садовники посадили траву и цветы. Сейчас там зелено. Еврейские рабочие соорудили качели, скамейки и т. д. Ученики нашей школы отправились рисовать фреску с изображениями животных на одной из стен разрушенного дома. Все это делается для того, чтобы дать детям гетто ощущение свободы. Сегодня состоялось открытие парка, и на церемонии присутствовал президент Черняков и другие высокопоставленные общественные деятели. На траву поставили длинные столы, а на них лежали мешочки с леденцами из патоки, изготовленные в гетто. Каждому ребенку вручили небольшой подарок и пакетик конфет. В воздухе разносились их радостные крики и веселые песни хора. Улыбающиеся румяные лица детей были, пожалуй, лучшей наградой тем, кто создал этот приют свободы для маленьких узников гетто.

6 мая, 1942

Аби, брат моей матери, который работает в полиции, недавно пережил приключение, едва не стоившее ему жизни. Несколько дней назад его направили в ночной патруль на улице Крохмальная, через которую сейчас идет большая часть контрабанды. Его задачей было смотреть за участком улицы и следить, чтобы там не проходили контрабандисты. Но что он мог сделать, когда увидел нескольких еврейских контрабандистов, пытающихся перебросить через стену какие-то мешки с мукой или другими продуктами? Эти несколько мешков означали, что в гетто будет больше еды, а цены на хлеб снизятся; сам Аби небогат, и ему бы очень пригодилась буханка хлеба или фунт муки. Контрабандисты охотно платят полицейским-евреям несколько злотых или дают им продукты, если те «закрывают глаза» или предупреждают о приближении нацистской охраны. Аби как раз думал о том, что он будет есть на следующий день, когда один из контрабандистов предложил ему немного денег. Все бы прошло гладко, если бы вдруг не появился патруль из двух немецких охранников. В темноте они не видели, что именно происходит, но, должно быть, почувствовали, что там действуют контрабандисты, и открыли огонь. Контрабандистов убили, а Аби спасся бегством. Немцы заметили, что на нем полицейская фуражка и повязка, и бросились за ним. Ему удалось попасть в переулок, который вел к нечетной стороне улицы Хлодная, где в доме номер 17 находится еврейский полицейский участок. Он едва успел предупредить ночную смену, что если придут немцы, то надо сказать им, что в эту ночь на его участок улицы Крохмальная патруль не посылали. Тайну Аби никто не выдал, и немцы ушли, так ничего и не узнав. Аби еще не оправился после шока от пережитого.

Кажется, наконец-то звенит похоронный колокол по еврейским предателям в гетто. Минувшей ночью подпольщики расстреляли пресловутого Милека и его компаньона Андерса – одного у себя дома, другого на улице. Юрек Явербаум, близкий друг Милека, находится в заключении в Павяке.

Становится жарко, и часто вместо того, чтобы идти в школу, я беру одеяло и подушку и отправляюсь к нам на крышу загорать. Эта практика широко распространена в гетто, и дома с плоскими крышами превратились в городские пляжи. На улице Хлодная, 20, вход на крышу-террасу стоит один злотый пятьдесят грошей. Здесь есть складные стулья, прохладительные напитки и вид на Варшаву с высоты птичьего полета. На нашей собственной крыше я всегда одна. Приятно лежать там на солнышке и смотреть на городской квартал за стеной. Совсем рядом со мной белые шпили церкви. Они окружены липовыми ветвями, и аромат прекрасных деревьев доходит до моей крыши. Дальше – частные дома, которые сейчас используются как немецкие казармы. Воздух здесь чист, и я думаю о большом мире, о далеких краях, о свободе.