31 декабря, 1941

Последний день старого года… Пусть дни бегут как можно быстрее; может быть, мы переживем войну, несмотря ни на что, и вырвемся живыми из стен гетто. Стратеги в кафе говорят, что наступление союзников начнется весной 1942 года. Тем временем русские бегут и сдают город за городом. Единственные хорошие новости приходят из Африки, но она так далеко.

Сегодня наша театральная группа дает представление в зале Вейсмана. Билеты распроданы два дня назад. Все поступления пойдут в детский дом Корчака.

1 января, 1942

Я чувствую себя совершенно опустошенной, будто меня подвесили над пропастью. Прошлая ночь стала смесью развлечений и кошмара. После спектакля мои друзья из LZA предложили отпраздновать новогоднюю ночь у меня дома. Родители ушли ночевать в новую квартиру на улице Хлодная, так что мы могли спокойно провести ночь здесь. Моими гостями были Гарри со своей любимой Анкой Ласковской, Долек со Стефой Мускат, Бронек, Ромек и еще несколько парочек. Вместо шампанского мы пили лимонад, а вместо торта ели бутерброды с маринованными рыбками, так называемыми «вонючками». На моем столе горела карбидная лампа. Гудение ее пламени тонуло в разговоре, но источаемый ею газ в душном воздухе комнаты ощущался все сильнее.

Время летело быстро, но около полуночи я заметила, что огонек лампы стал угрожающе тускнеть, а я забыла купить еще карбида на эту новогоднюю ночь. Гарри утешил меня, сказав, что можно встретить Новый год в темноте.

В тот же момент Долек посмотрел на часы и воскликнул: «Приближается полночь». На какое-то время воцарилась полная тишина. Ромек подошел к фортепиано, когда с близлежащей церковной башни донесся медленный звон часов, пробивших двенадцать.

Еще не перестали бить часы (которым мы аккомпанировали хором), как узкое пламя лампы начало удлиняться и сужаться, а затем с треском погасло. В этот момент часы пробили двенадцатый раз. В комнате стало темно. Я подняла штору из черной бумаги, и немного света проникло внутрь. Снаружи падал легкий снег, и луна медленно плыла по облачному небу.

В полумраке я увидела, как Ромек положил пальцы на клавиатуру. С большим усилием он начал играть «Похоронный марш» Шопена. Никто не сказал ни слова. Анка прижалась к Гарри, Долек к Стефе, Тадек к Бронеку – все они были рядом, только я одна. Грустные мысли мелькали в моей голове. Разве все это не символично? Не ожидало ли меня что-то ужасное, что-то, что разлучит меня с моими друзьями?

Внезапно кто-то закричал: «Ромек, как насчет другого номера? Ему никогда не удавалось сыграть «Похоронный марш», а теперь ему помогает Муза».

Ромек не ответил. Он попробовал взять еще несколько нот, но ничего не вышло. Наконец он встал из-за рояля и сел рядом со мной. «Знаешь, – прошептал он, – у меня странное предчувствие в этот Новый год, попомни мои слова».

Не знаю, что он имел в виду, но даже в полумраке я читала в его глазах полнейшее отчаяние.

Чуть позже все начали говорить. Гарри сказал, что наша театральная труппа потеряла смысл существования, потому что большинство наших участников ушли и что нам надо искать новых людей, что непросто. Ему никто не возразил. По-видимому, мы все чувствовали то же самое. Всех нас охватила одна и та же апатия, ощущение, что это конец.

В шесть утра мои гости стали расходиться. Ромек ушел последним. В семь часов он должен был быть у своей стены гетто.

16 января, 1942

Сегодня последний день сдачи мехов. Нацисты два раза продляли сроки, потому что понимали, что никто не спешит с ними расставаться. После второго продления начались обыски, сопровождавшиеся терроризмом.

Три дня перед общинными сборными пунктами стояли длинные очереди: население наконец начало выполнять приказ нацистов. Но фашистам от наших мехов много тепла не будет. Все, что нельзя было спрятать или продать, было изрезано и испорчено. Меха дырявые, а каракулевые или лисьи воротники подстрижены или побриты. В обмен на меха владельцы получают желтую квитанцию, за которую они должны заплатить специальный налог в размере двух злотых.

Говорят, что нацисты намерены использовать меха для подбивки сапог своих солдат, замерзающих на русском фронте. Но вывезти большую часть награбленного из Варшавы им не удалось, так как агенты подполья подожгли самые крупные склады, находившиеся за пределами гетто.

В продажу уже поступили различные заменители меха, чтобы восполнить отрезанные воротники и подкладки.

Сейчас мы живем на улице Хлодная. Как семья дворника мы занимаем две темные комнатки. Туалета нет. Мы готовим на маленькой железной плите. Стены покрыты льдом, и, когда печь прогревается, лед начинает таять. Улица Хлодная с ее сложной географией представляет собой своеобразное зрелище. Человеческий трафик здесь тоже необычен. Из-за угла улицы Желязная видна масса людей. Они идут к деревянному двухэтажному мосту, соединяющему тротуары по обеим сторонам улицы. Они заполняют весь мост, с которого видно улицу во всю ее длину. Вдоль обоих тротуаров проходят стены, а между двумя стенами, как бы по коридору, движется арийское население и троллейбусы. Посреди улицы между двумя стенами стоит церковь Св. Боромео, окруженная вековыми раскидистыми липами.

Рядом с нами находится «Капитолий» гетто. На улице Хлодная, 20, расположены резиденции президента Чернякова, полковника Шеринского, начальника еврейской полиции и высших должностных лиц различных еврейских учреждений. Фотостудия «Баум-Форберт» находится по тому же адресу, а перед домом уже несколько дней висит большой портрет Чернякова.

На улице Хлодная также живут председатель продовольственной конторы Гепнер и полицейские комиссары Лейкин и Червинский. Комиссар Лейкин занимает квартиру в нашем доме. На улицу Хлодная также переехали Марыся Айзенштадт, «соловей гетто», и Хиршфильд, владелец самого популярного еврейского кафе.

Состоятельные люди, которые могли себе позволить подкупить чиновников жилищного управления, получали лучшие квартиры на этой улице с ее многочисленными большими современными домами. Улица Хлодная обычно считается аристократической улицей гетто, как и улица Сенная вначале.

Дворник на улице Хлодная, 8, – инженер Плонскиер, бывший наш сосед по улице Сенная. На нашей улице живет много врачей: почти на каждой двери есть вывеска доктора или дантиста.

В шесть утра дворники должны убрать снег с тротуара, и комиссар Лейкин обучает бывших юристов и профессоров их новому ремеслу. Часто он берет в руки лопату или метлу и дает урок беспомощным интеллигентам, чьи пальцы не привыкли к новым для них орудиям труда.

Пешеходный мост через улицу Хлодная в Варшавском гетто. Семья Ваттенберг жила в одном из многоквартирных домов возле моста, прежде чем их отправили в тюрьму Павяк.

Фотография 1942 года

Отец много работает, и мы ему помогаем – моем лестницу и подметаем двор. В нашем доме очень мало жильцов, и доход за открытие двери после комендантского часа составляет не более нескольких злотых за ночь – лишь малая толика того, что мы получали на улице Сенная. Но у него есть еще один источник дохода. В нашем внутреннем дворе расположена пекарня «Варшавянка». Каждую ночь телега привозит туда десяток мешков контрабандной муки, и всякий раз, когда отец открывает ворота для такого транспорта, он получает определенную сумму денег, а утром – два небольших свежих батона в качестве дополнительного вознаграждения. Так принято во всех дворах, где расположены пекарни, и многие дворники даже получают фиксированный процент в зависимости от количества пронесенных ими мешков. Однако отец еще не продвинулся так далеко в своей новой профессии.

5 февраля, 1942

Сегодня состоялось торжественное вручение призов участникам конкурса зимнего рельефного плаката. Я выиграла первый приз – двести злотых. Президент Черняков и инженер Яшунский, директор по вопросам образования общинных школ, лично вручили конверты с деньгами победителям и произнесли перед каждым вручением короткие речи.

Плакаты, выигравшие призы, выполнены в нескольких цветах, и их печать в наши дни обошлась бы очень дорого. В настоящее время их вывесят в зале собраний общины, а плакаты меньшего размера, воспроизведенные в двух цветах, используют, чтобы скрасить зиму.

20 февраля, 1942

Похолодания становятся все более серьезными. На улицах все больше и больше замерзших тел. Согнув колени, они, окаменевшие в разгар борьбы со смертью, лежат возле дверных проемов. Зрелище страшное, но прохожие к нему привыкли.

Фунт картофеля теперь стоит два злотых. Лишь несколько человек в гетто продолжают нормально питаться: заведующие общественными кухнями, очень богатые люди и контрабандисты еды.

Тысячи рабочих гетто зависят от контрабандистов, и их положение меняется буквально изо дня в день. Если за предшествующую ночь в гетто успели добраться несколько крупных транспортов с продовольствием и сырьем, то у подпольных работников есть работа, но если произошла так называемая «бойня», т. е. если гестапо перехватило несколько партий зерна, кожи или других материалов, мастерские пусты, а рабочие голодают.

Здесь сотни тайных ручных мельниц, на которых перемалывают контрабандное зерно. Солому тоже продают как особый вид муки, из которой делают черные лепешки. Они на вкус как сено.

Тайные ручные мельницы прячут в подвалах, на чердаках и в специально построенных подземных погребах. Они работают двадцать четыре часа в сутки, но строго соблюдается восьмичасовой рабочий день. За этим следит подпольный профсоюз, и потому работают три регулярные смены. Работа, состоящая в постоянном вращении ручки мельницы вручную, является тяжелой, но хорошо оплачивается. Рабочий средней квалификации зарабатывает от двадцати до тридцати злотых в день, а ночная смена получает надбавку в размере пятидесяти процентов.

На таких ручных мельницах также производятся различные виды хлопьев. Недавно Тадек Зайер без ведома отца устроился на работу на такую крупяную фабрику. Совесть гонит его на разные полезные работы, потому что, как он мне сказал, он не хочет жить за счет сомнительного бизнеса отца. Сегодня он пришел ко мне прямо с работы и показал мне свои пальцы, покрытые мозолями от постоянного вращения ручки ручной мельницы.

У меня такое ощущение, что он делает это только для того, чтобы произвести на меня впечатление, потому что он пока не отказался от уютной квартиры отца и обильного обеда[63].

В гетто есть также небольшие фабрики по консервированию рыбы, там используют так называемую рыбу-«вонючку». Недавно контрабандистам удалось ввезти огромный груз сушеной камбалы. В перемолотом виде эта камбала имеет вкус хорошей селедки, которую в настоящее время в Польше невозможно достать. Из этой рыбы делают различные спреды, которые намазывают на хлеб вместо жира и масла.

В некоторых цехах производят конскую колбасу – настоящую жирную салями. Но это дорогой продукт, который могут позволить себе немногие.

Многочисленные фабрички делают различные виды конфет. Еврейские химики в гетто изобрели новые заменители сахара и искусственные сиропы, придающие этим сладостям странный вкус. Откуда химики берут эти вещества? Иногда я думаю, что они, должно быть, знают секрет манны. Возможно, и в древние времена еврейские химики изобретали различные сиропы и специи для приправы к траве, которой евреи питались в пустыне. В гетто нет настоящих лабораторий, и все эти чудеса химики творят в норах и темных подвалах.

Существуют и тайные кожевенные заводы, так как производство кожи строго контролируется нацистами. На кожу распространяется квота, а количество необработанных шкур, переданных в гетто, настолько мало, что его недостаточно для удовлетворения даже части наших потребностей. Кожаная обувь жутко дорогая, но тем не менее в гетто существует обувная мода, и те, кто может себе это позволить, носят офицерские сапоги. Эта мода распространяется как на мужчин, так и на женщин. Цена такой пары обуви около полутора тысяч злотых.

Здесь много новых красильных цехов. Из-за нехватки сырья старую одежду чистят и красят. И в этом отношении наши химики творят чудеса. Утверждают, что красители делают из кирпичей стен гетто. Мудрецы говорят, что постепенно химики разберут все стены. Портные очень заняты переделкой окрашенных материалов. Врачи и аптеки делают большой бизнес в гетто. Врачи работают в больницах, а также имеют большую частную практику. Но они беспомощны, когда дело доходит до выписки рецептов. Они знают, что самые необходимые лекарства нельзя найти в аптеках гетто, потому что нацисты пропускают в гетто смехотворно малое количество лекарств. Аптеки контролируются общиной, а фармацевты являются нанятыми ею чиновниками[64]. Этот контроль необходим, потому что очень часто бедняки не могут платить за рецепты. И в этой сфере наши химики опять творят чудеса.

Таким образом, мы, так сказать, независимы от внешнего мира. Мы не только перестали получать извне ряд продуктов, которые никогда раньше не производились в гетто, но мы даже экспортируем некоторые из них, такие как сигареты, сахарин, вино и спиртные напитки, обувь, часы и даже ювелирные изделия. Все эти товары должны проходить через «Трансферштелле», а высокие таможенные пошлины присваивают чиновники гестапо. Официально еврейские рабочие производят продукцию для немецкой администрации, которая снабжает их сырьем, но фактически немецкие чиновники играют роль хорошо оплачиваемых посредников между гетто и торговцами на арийской стороне.

22 февраля, 1942

Сегодня у нас в школе шли жаркие дебаты о поэзии. Во время антракта Рейчел Перельман, одна из студенток, вытащила из кармана экземпляр подпольной газеты. Газета перепечатала отрывок из стихотворения Юлиана Тувима «Цветы Польши», написанного великим польским поэтом где-то в изгнании.

– Где сейчас Тувим? – спросил кто-то.

– В Англии или Америке, – ответила Рейчел.

Мы все столпились вокруг маленькой газетной страницы и читали строки поэта, которого мы всегда боготворили. Тот факт, что стихотворение прибыло из свободного мира, усилил наше волнение, и мы надеялись, что еврейский поэт отправит нам слова утешения.

Нас ожидало разочарование. Стихотворение было полно любви к Польше, талантливые стихи содержали глубокие символы, но в них не было ни слова ободрения, которого мы все жаждали. Обсуждение стихотворения было весьма бурным. Некоторые критиковали великого поэта за то, что он не с нами; другие говорили, что ему повезло: он бежал и, находясь за границей, он может привлечь внимание мира к нашей горькой судьбе.

– Но знает ли он сам обо всем, что происходит в гетто? – спросил один ученик.

Я пыталась защищать Тувима, который был родом из того же города, что и я. Я вспомнила, как он приходил в магазин моего отца купить картины.

– Может быть, он и страдает в изгнании, может быть, его сердце полно тоски по родине, – сказала я.

Но мои доводы не возымели особого действия. Юные поклонники Юлиана Тувима ожидали от любимого поэта более энергичной поэзии в эти бурные времена. Тем не менее все относились к листочку бумаги как к священной реликвии, а некоторые даже переписывали стихи. Я тоже их переписала:

24 февраля, 1942

Вчера ко мне пришла Ева Пикман со своей подругой Болой Рапопорт. Они попросили меня дать им слова нескольких английских песен, которые я пела на сцене. Бола хочет стать певицей в кафе, и ей нужно создать репертуар. Я обещала составить для нее программу. Она очаровательная девушка девятнадцати лет, типичная южная красавица. Когда мы немного поговорили, я узнала, что ее отец – американский гражданин и что в настоящее время он интернирован в лагерь «Лауфен» в Германии. Она сказала, что скоро начнут интернировать и женщин. Мне нужно уговорить маму снова доложить в гестапо, что она вражеская иностранка. Возможно, тогда нас интернируют вместе с ней как ее семью. Ходят слухи, что вскоре будут производить обмен пленных – гражданских и военных.

Пешеходный мост, соединявший две части Варшавского гетто. 1942 год

Недавно гетто потрясло сенсационное сообщение. На арийской стороне при попытке контрабанды мехов на продажу был арестован полковник Шеринский. Сейчас он в тюрьме, и никто не знает, что с ним будет дальше.

27 февраля, 1942

Ромек сейчас работает на стройке новой тюрьмы на улице Геся: еврейский квартал обзаводится еще одним общественным зданием. Интересно, для каких преступников она предназначена. Для нищих, которые выхватывают свертки на улицах, чтобы утолить голод, или для несчастных голодных, которые стонут, лежа у стен, или, может быть, для тех, кто пересекает границу гетто в поисках работы? Немцы приговаривают к смертной казни тех, кто выходит из гетто, и недавно за это преступление было расстреляно несколько человек. Но всем наплевать: лучше умереть от пули, чем от голода.

Повсюду в провинции, даже в деревнях, создаются закрытые помещения для евреев. Тем не менее многие евреи покидают Варшаву и переезжают в небольшие города, особенно вокруг Люблина, где самая дешевая еда. В то же время в Польшу привозят большие эшелоны евреев из Германии, Австрии и Чехословакии. Их селят в такие гетто, где они наверняка умрут от голода и холода. Недавно в Лодзь привезли большое количество иностранных евреев. Председатель Лодзинского совета старейшин, восьмидесятилетний Румковский, в отличие от нашего несгибаемого президента Черняковского, легко поддается нацистам и относится к обитателям гетто как к своим подданным.

Румковский недавно был в Варшаве. Я видела его на улице Лешно: он шел с каким-то высокопоставленным общественным деятелем. Он седой, но хорошо сохранился, и у него пружинистая походка. На рукаве у него была надета желтая повязка с надписью на немецком языке: «Президент еврейской общины Лодзи». Все известия, которые мы получаем из моего родного города, приходят в виде почтовых открыток и начинаются со слов: «Президент Румковский сообщает вам, что такая-то семья жива и здорова». Любая другая переписка запрещена.

Теперь на выходе из гетто очень участилась стрельба. Обычно стреляет какой-нибудь охранник, желающий развлечься. Каждый день – и утром, и позже, когда я иду в школу, – я не уверена, что вернусь живой. Мне нужно пройти мимо двух самых опасных немецких сторожевых постов: на углу улиц Желязная и Хлодная у моста и на углу улиц Крохмальная и Гжибовская. Во втором месте обычно стоит охранник, получивший прозвище «Франкенштейн» из-за своей печально известной жестокости. Очевидно, этот солдат не может заснуть, если на его счету не будет нескольких жертв; он настоящий садист. Увидев его издалека, я вздрагиваю. Он похож на обезьяну: маленький и коренастый, со смуглым лицом, искаженным гримасами. Сегодня утром, по дороге в школу, подходя к углу улиц Крохмальная и Гжибовская[66], я увидела его знакомую фигуру: он издевался над каким-то водителем рикши, который проехал на дюйм ближе к выходу, чем позволяли правила. Несчастный лежал на обочине в луже крови. Желтоватая жидкость капала изо рта на тротуар. Вскоре я поняла, что он мертв – очередная жертва немецкого садиста. Кровь так ужасно алела, что я содрогнулась от ее вида.