Если верить рассказчику, то гитлеровские ракетчики явно не представляли, как будет действовать на пилота безумная перегрузка при космической скорости. Летчику в кабине-капсуле, видимо, показалось, что все кончено и он падает в бездну.

Отто Скорцени даже называл имя того первого космонавта – Рудольф по фамилии не то Шерер, не то Шредер.

Вполне возможно, что у «мемуариста» просто разгорелась фантазия, и до конца жизни влюбленный в Гитлера фашист элементарно придумал эту романтическую историю с предсмертным возгласом немецкого камикадзе: «Мой фюрер!..» А может…

– Вот именно: а может!… Тут есть над чем поработать!

Конечно, нацист, эсэсовец, террорист и отпетый головорез. И все же – феерический авантюрист! Меня не покидало ощущение, что Юлиан искренне восхищался этим боевиком – искателем приключений. Впрочем, чему тут удивляться. Расчетливый, рациональный, взвешенный Семенов сам был в душе авантюристом чистейшей пробы! Вот его рассказ, записанный во время одной из передач, которую мы делали после возвращения писателя из очередной зарубежной командировки:

– Я уже вкрутился тогда в «Экспансию», написал несколько глав. Но надо было пощупать, что такое Парагвай в реальности, что такое современный фашизм. И я пощупал! Как раз улетал в Аргентину. Оттуда перебрался в Бразилию, и, в общем-то, нелегально, без паспорта, как турист канадский, отправился в пограничный парагвайский городок. Десять-двенадцать тысяч населения, пятнадцать-двадцать улочек. Но там четыре или пять улиц – имени Стресснера, диктатора Парагвая! Площадь Стресснера, мост Стресснера… Памятники: один – Стресснер на коне, другой – Стресснер в полный рост, увешанный регалиями своими… Даже такое знакомство понуждает тебя, вернувшись домой, немедленно садиться за пишущую машинку, и сразу же отдавать то, что увидел, в чем ты растворился, что тебя заразило, – отдавать листу бумаги…

Такой он был: одновременно бесшабашный авантюрист и кабинетный отшельник. «Я разный…»

Журналистская деятельность Юлиана Семенова полна приключений: он карабкался с альпинистами на заснеженные пики Кавказа и Гималаев, бродил по тайге с охотниками на тигров, писал о строительстве БАМа и вскрытии алмазной трубки в Якутии, оказывался в гуще афганских событий, охотился за главарями сицилийской мафии.

Работоспособность писателя, его пружинная энергия восхищали многих. Роман Кармен писал:

«Юлиан Семенов, высаживающийся на изломанный лед Северного полюса, прошедший в качестве специального корреспондента «Правды» пылающие джунгли героического Вьетнама, сражавшийся бок о бок вместе с партизанами Лаоса, передававший мастерские репортажи из Чили и Сингапура, Лос-Анджелеса и Токио, из Перу и Кюрасао, из Франции и Борнео, знавший затаенные, тихие улицы Мадрида, когда он шел по следам бывших гитлеровцев, скрывавшихся от справедливого возмездия, – живет по-настоящему идейной жизнью…»

Для страстного и бесстрашного Кармена, пожизненно влюбленного, как и Юлиан, в Испанию боя быков и интербригад, Испанию Долорес Ибаррури и Пабло Пикассо, – для него жить «идейной жизнью» означало гореть, творить, любить и веровать. Я уже рассказывал о том, что именно Роман Лазаревич, участвовавший в гражданской войне в Испании 1938 года в качестве оператора, благословил Семенова на первую поездку в эту страну. Тогда, в 71-м, писатель и наткнулся на историю с саквояжем, где хранились списки республиканцев, – историю, которая легла в основу поставленной в Севастополе пьесы «Провокация».

Однажды, прочитав ранние рассказы Юлиана, Роман Кармен был несказанно поражен их тонким лиризмом, психологической изощренностью и прозрачностью стиля. Прославленный режиссер и кинооператор воскликнул в одном из интервью: «Слог этих новелл напомнил мне бунинскую речь!»

Увы, мало кто знает очаровательные рассказы будущего «детективщика». Как, впрочем, и то, что в семеновской библиографии есть вещи, написанные в соавторстве. Одна из них – книга-репортаж для детей «Здравствуй, Китай!», сочиненная совместно с Натальей Петровной Кончаловской. Выше говорилось, что в 1958 году Юлиана (ему тогда было двадцать шесть лет) вместе со своей будущей тещей направили спецкором от журнала «Огонек» в Поднебесную.

Другая вещь – «Закрытые страницы истории», вышедшая спустя много лет, написана в соавторстве с Александром Горбовским. Это рассказы о тайнах, которые многие тираны, заговорщики и политические деятели тщательно скрывают. Истории о пиратах, авантюристах и кладоискателях. К слову, в главе «Охотники за сокровищами» есть упоминание и о наших с вами пенатах – об Иудейской пустыне.

«Когда в пещерах на берегу Мертвого моря, – пишут Семенов и Горбовский, – были обнаружены знаменитые рукописи (имеются в виду рукописи на древнееврейском, армянском, греческом и других языках, найденные в 1947 году и позднее), переводчики с удивлением прочитали в них сообщения о многочисленных кладах, спрятанных в окрестностях…»

(Маленькое замечание: уважаемые авторы, явно, перепутали армянский язык с древнейшим арамейским, на котором написана большая часть реликвий из Кумранских пещер. Армянская письменность была создана великим просветителем Месропом Маштоцем лишь в V веке новой эры. – Б. Э.)

«… Всего в рукописях говорилось о 60 таких кладах. Подробное перечисление их содержимого позволило подсчитать общий объем этих сокровищ. Оказалось, что в окружающих холмах зарыто около 20 тонн золотых и серебряных изделий. Однако расшифровать древние рукописи оказалось легче, чем найти сами сокровища. Многочисленные государственные, частные и религиозные организации ищут их с тех пор.

Вся сложность заключается в том, что за два тысячелетия, прошедшие с того времени, внешние приметы, указанные в рукописях, перестали существовать. Реки переменили свои русла или исчезли, озера давно высохли и заросли кустарником, на месте леса раскинулись пустыни и т. д. Вот почему искатели кладов отложили на время заступы и вооружились чертежными досками, пытаясь восстановить внешний вид местности, каким он был двадцать веков назад…»

Жители Израиля прекрасно знают, как это архисложно, если вообще осуществимо, когда речь идет о великом хамелеоне природы – песчаных горах и холмах Иудейской пустыни…

Самое удивительное, что писатель Семенов, еврей Юлий Семенович Ляндрес, дипломированный востоковед, побывавший в десятках стран мира, Израиль так и не посетил. Хотя знал о нашей стране столько, сколько мне тогда, в годы нашего знакомства, и не снилось. Правда (теперь-то я это отчетливо понимаю), том сведений о Еврейском государстве, стоявший на «книжной полке» в его компьютерной голове, был явно из библиотеки Главного разведывательного управления СССР, где, в отличие от услужливых газетчиков, знали правду, хотя и помалкивали о ней. Однажды, прочитав в «Известиях» информацию, приуроченную к 20-летию Синайской кампании (так называлась в заметке Шестидневная война), Юлиан отшвырнул в сторону газету и процедил в сердцах:

– Чушь собачья, вранье!

Походил по кабинету, затянулся сигарой, потом, утихомирив свой пыл, продолжил:

– Приятно это слышать или нет, но Израиль утер нос нашим военным советникам в Египте. И показал всему миру, что такое настоящая, современная армия. Всего шесть дней! – и полный разгром арабских войск. Одних пленных египтян оказалось около семи тысяч, а евреев – лишь 15 человек! Израильская армия уничтожила 400 египетских и сирийских самолетов, 600 танков, полностью овладела Иерусалимом, завоевала весь Синайский полуостров, прорвалась к Суэцкому каналу!..

Он продолжал на едином дыхании сыпать цифрами, фактами, словно читал лекцию для курсантов военной академии. Только, в отличие от белоголовых профессоров в генеральских мундирах, делал это по памяти, а не по шпаргалке, и с такой страстью, на которую штатные лекторы отродясь не способны.

А еще Юлиан всю жизнь не прекращал писать стихи. Правда, не очень афишировал этот «грех». Трезво понимая, что до своих звонкоголосых друзей-поэтов – Жени Евтушенко, Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского ему далековато. Однако при любом удобном случае – в телеинтервью или в беседе с газетчиками – цитировал вирши собственного производства. Нередко эти стихотворные опусы попадали в романы как написанные его героями. В очередной передаче «Встречи с Юлианом Семеновым» мой собеседник представил целый «горнолыжный» цикл, созданный в пору увлечения Домбаем – Меккой советских горнолыжников.

Одно из стихотворений этой подборки Семенов вставил потом в свой роман «Экспансия», «отдав» собственные строки Максиму Максимовичу:

Когда идешь в крутой вираж,

А впереди чернеет пропасть,

Не вздумай впасть в дурацкий раж:

Опорная нога – не лопасть.

Когда вошел в крутой вираж,

И лыжи мчат тебя без спроса,

И по бокам – каменьев осыпь…

Стихи уж точно не стороннего наблюдателя, а самолично испившего яростное и счастливое безумие слалома. Стихи, в которых весь Семенов – азартный игрок, смельчак, бретер, философ.

Не лги! Иди в другой вираж,

Спускайся вниз, чтобы подняться,

Не смеешь просто опускаться,

Обязан сам с собой сражаться,

Чтоб жизнью стал один кураж!

Когда смешенье света с тенью

Несет тебя, как к возрожденью.

А в снежной пелене – мираж…

Потом Юлиан, помолчав, вытащил из кармана крохотный блокнотик и сказал:

 – Как-то взгрустнулось, были еще достаточно ранние сумерки, и я написал вот такие стихи. Начал их в горах Кавказа, а закончил вчера, здесь, в горах Крыма. «Моим умершим друзьям».

Все, кто ушли, в живых живут.

Все, кто остался, помнят павших,

Мы здесь их ждем,

Они придут,

Они тихонько подпоют,

Когда начнет свое Высоцкий,

Светлов, Эрнесто, Заболоцкий…

Окончим пир – они уйдут…

Не забывайте утром сны.

Приходим к вам мы поздно ночью.

Храните нас в себе воочью,

Как слезы раненой сосны…

Юлиан любил писать стихи. Но еще больше любил читать прекрасные чужие. И был безмерно счастлив, когда вдруг открывал новый поэтический голос. Так случилось с божественным явлением Ники Турбиной.

Однажды он протянул мне листок со стихами, и с тихим восторгом произнес:

– Посмотрите, Борис, что эта восьмилетняя девочка написала мне!

Я взял страничку и прочитал: «Про этот дом. Ю. Семенову»

По пыльной дороге,

Изранены ноги,

Путник бредет.

Под солнцем палящим

Вперед и вперед.

Рука одинока,

Подернуты болью глаза.

Слеза ли от горя

Иль просто от ветра слеза.

Но знаю,

За морем,

В неведомом тайном краю,

Есть дом под каштаном,

Я к этому дому иду.

Дом под каштаном! Так это ж о «бунгало» в Мухалатке, где мы сидим сейчас!

То были стихи Ники Турбиной, гениального ребенка из Ялты, о котором даже рассказывать… страшно. Нет – ужасно боязно, ужасно больно, ужасно печально…

Семенов познакомился со стихами юной поэтессы несколько лет назад. Он тогда только начинал строить дом в Верхней Мухалатке, и жил в гостинице «Ялта». Бабушка Ники – Людмила Владимировна работала в гостинице зав. бюро обслуживания. Она показала стихи своей внучки писателю. И Юлиан, обалдевший, ошалевший от радости встречи с неописуемым, с невероятным, в тот же день продиктовал по телефону в «Комсомольскую правду» сообщение про чудо, которое «явилось под сенью Ай-Петри», про философские стихи малышки, «под которыми подписались бы Анна и Марина» – то есть Ахматова и Цветаева. Вскоре из газеты прилетел корреспондент, сделал большой материал о девочке-вундеркинде.

А потом Евтушенко опубликовал подборку стихов Ники Турбиной. И началось: восхищение, умиление, обожание. Многотысячные аудитории ловили каждое слово юной поэтессы. Всем тут же захотелось «клубнички» – поползла сплетня, что ялтинская школьница – якобы, внебрачная дочь… Андрея Вознесенского («Сами понимаете – гены!»).

Евтушенко взял на себя миссию опекать Нику. Она, кстати, посвятила знаменитому поэту такие строки: «Вы поводырь, а я слепой старик. Вы проводник. Я еду без билета». Евгений Александрович написал предисловие к первому сборнику стихов «Черновик», который вышел на девятилетие поэтессы и разошелся фантастическим тиражом – в 30 тысяч экземпляров.

«Название этой книги мы выбрали вместе с Никой, – писал в предисловии Евтушенко. – Восьмилетний ребенок в каком-то смысле – это черновик человека».

Думаю, Евгений глубоко ошибался. Она никогда не была черновиком. Все, что Ника создавала, писалось набело. Не только в прямом, но и в переносном смысле: ни в поэзии, ни в жизни уже ничто не возможно было исправить, стереть, переписать.

Вы умеете пальцами слушать дождь?

Это просто.

Дотроньтесь рукой до коры дерева,

И она задрожит под вашими пальцами,

Как мокрый конь…

Это говорит девочка, которой нет и семи лет!

И еще о дожде:

Я поглажу капли пальцами через стекло…

Я хочу пальцами услышать дождь,

Чтобы потом написать музыку.

………………………………

Дождь, ночь, разбитое окно.

И осколки стекла

Застряли в воздухе,

Как листья,

Не подхваченные ветром.

Вдруг – звон…

Точно так же

Обрывается жизнь человека.

Образы, которыми переполнены стихи Ники Турбиной, потрясают щемящей болью, недетским трагизмом, невероятной для такого юного существа сочной метафоричностью. Корабли у причала «чешуйками дождя покрыты, как две большие рыбы», «я закрываю день ресницами…», «превращается голос в рану…» У нее звезда бродит «по волчьим тропам», ночь тихонько входит в двери, «ноги вытерев у входа», рифмы «дождями смыты», «улицы замучены людьми, фонари устали светить». И жуткая фраза о том, что чувствует она себя куклой, которой «в грудь забыли вставить сердце»…