В стихотворении «День рождения» – а то было ее восьмилетие! – Ника пишет о детстве, как о чем-то давно канувшем в Лету:

А может быть, нарочно не хочу

Я часовую стрелку повернуть

Обратно в детство.

А в девять лет, как усталый философ, скажет:

Я стою у черты,

Где кончается связь со Вселенной…

Она росла бледным, не слишком здоровым ребенком, сказывалась астма, которая преследовала девочку с малых лет. Но внешне – в школе, в быту мало чем отличалась от своих сверстниц.

Как-то привез девчушку к нам домой, в Севастополь, мой давний знакомый, хороший крымский поэт Леонард Кондрашенко. (Его стихи по-настоящему открыла для меня друг нашей семьи, ярчайшая журналистка Украинского радио, тонкий знаток искусства, и просто – светлый человек, киевлянка Сусанна Каракоз). Леонард отчаянно пытался защитить Нику от алчных восторгов толпы и спекуляций прилипал. Наша гостья восторженно разглядывала коллекцию океанских раковин и благоухающие срезы реликтового можжевельника – моя жена Ольга смонтировала из них целый фриз в салоне. С горящими глазами слушала Ника рассказы о причудливом мире камня. Потом мы всей «дружиной» отправились на Херсонес, прихватив очаровательный беленький клубочек – нашу собачку Ксюшу, в которую девочка влюбилась с первого взгляда.

Богатое и свободолюбивое государство-колонию Херсонес основали в V веке до новой эры выходцы из греческого города Гераклея. Почти два столетия назад офицер Черноморского флота Крузе произвел первые раскопки на скалистом берегу юго-западнее Ахтиарской (Севастопольской) бухты. Сегодня Херсонесский историко-археологический заповедник – один из самых выдающихся памятников культуры на территории бывшего СССР.

Весной Херсонес особенно величав и притягателен. Словно оживают громадные крепостные стены и башни, белоснежные мраморные колонны базилик, ажурные арки, знаменитые галечные мозаики. Смешались морские запахи йода и соли с дурманящими ароматами трав, вымахавших среди древних камней…

Ника буквально расцвела, разрумянилась, хохотала, носясь с Ксюшей между валунами у кромки воды, балансируя на тысячелетних камнях раскопанного городища, пропадая и вновь возникая в некошеных травах с горящими огоньками майских маков…

Моя Ольга подарила ей красивую раковину, и Ника тут же бросилась шарить по карманам, чтобы вручить что-нибудь в ответ. Но ничего подходящего не было, и тогда девочка протянула жене свою самую дорогую вещицу – малюсенькую гуттаперчевую куколку, для которой собственноручно пошила миниатюрный кружевной сарафан…

Через год после нашей встречи вспыхнет звездный час Ники – она получит высочайшую поэтическую награду – Золотого венецианского Льва.

А еще через год о ней начнут забывать.

«По улицам слона водили. Это была Ника Турбина. А потом слона бросили и забыли», – так напишет впоследствии в своем дневнике повзрослевшая поэтесса, сидя в запущенной квартирке на окраине Москвы, окруженная пустыми бутылками, сомнительными друзьями, кошкой и двумя собаками. Она сочиняет все меньше, и меньше, и, как считали ее недавние фанатичные почитатели, все хуже и хуже. (Сегодня, прочитав зрелые стихи Ники Турбиной, я, например, так категорически не считаю!)

Она оказалась абсолютно беззащитной перед взрослой жизнью. Ее мама Майя Анатольевна вышла замуж и родила второго ребенка. Слава, к которой успела привыкнуть Ника, скукожилась, ей перестали писать читатели, исчезли прилипчивые журналисты, фонды, покровители. Переломным моментом своей жизни Ника потом назовет внезапное исчезновение «дяди Жени» Евтушенко, который перестал откликаться на ее письма и звонки. Ей не было и шестнадцати, когда она осталась совсем одна.

А дальше Ника только то и делала, что пыталась как-то жить: выскочила замуж за пожилого богатого швейцарца, уехала в Лозанну, но через год вернулась в Москву; попробовала учиться во ВГИКе, даже снялась в главной роли в кинофильме «Это было у моря» (к слову, вместе с замечательной актрисой Ниной Руслановой); поступила в Университет культуры, где ее преподавателем была Алена Галич – дочь незабвенного Александра Галича.

Внешне все вроде бы утряслось. И появился парень, московский актер, бывший афганец, с которым Нике было – по крайней мере, так считала Алена – хорошо. Но демоны рвали душу девушки на части, она пила все с большим остервенением и безнадежностью, зашивалась, снова пила, резала вены, бросалась из окна. Но научиться жить ей так и не удалось.

11 мая 2002 года Ника Турбина покончила с собой…

Я был знаком с дедушкой Ники – Анатолием Никаноркиным, известным в Крыму писателем, ветераном Отечественной войны. Мы встречались на всевозможных литературных сборищах, пару раз выступали вместе. Меня никогда не покидало ощущение, что Анатолий боялся раннего созревания внучки и поначалу, как только мог, удерживал ее от стихов, и тем более от их публикации. Он словно предчувствовал трагическую судьбу своей гениальной Никуши.

Недавно я прочитал интервью с бабушкой покойной поэтессы. Людмила Владимировна рассказывает журналисту, посетившему ялтинскую «хрущобку» Турбиных:

– Юлиан Семенов дал Никуше дорогу в жизнь. Но вскоре он тяжело заболел и умер. Потом в жизни Ники появился Евгений Евтушенко. Они познакомились в Москве, в доме Пастернака. Евтушенко возил Нику в Венецию на фестиваль «Поэты и земля», где она получила «Большого Золотого льва» – вторая русская поэтесса после Анны Ахматовой. Ника была совершенно счастлива. Помню, мы сидели с ней в маленьком кафе на одном из каналов Венеции, а рядом за столиком – Евгений Александрович. Ника смотрела на него с обожанием, а мне все твердила: «Буль, купи мне красивое белое платье и туфли. Я хочу поразить Евтушенко!»

 – Она была влюблена в него?

 – Как девочка она была без ума от Евгения Александровича! И когда между ними произошел разрыв, безумно переживала.

 – Что же случилось?

 – Мы ничего не понимали. Целых десять лет она думала: вот-вот он появится, вспомнит, поддержит. Как о поэте, о ней просто забыли. Ее перестали приглашать. Никуша рвала свои стихи и кричала: «Никому они не нужны! Зачем я их пишу? Не надо мне жить!» А Евтушенко… Мы простили его. Он предал Нику…»

Так считает Людмила Владимировна.

Уверен, не заболей и не уйди из жизни до обидного рано Юлиан Семенов, он не оставил бы свою литературную крестницу наедине с ее терзаньями.

И еще фрагмент из воспоминаний бабушки:

«– Никуше было года три, когда ко мне подошла совершенно ошарашенная Майя и говорит: “Мама, ты знаешь, она стоит у окна и что-то шепчет. По-моему, стихи”. Это и было ее первое записанное нами стихотворение – «Алая луна». А сколько мы пропустили стихов, потому что уже не могли записывать! Просто не было сил. До одиннадцати с половиной лет она вообще не спала! А нам надо было работать. Поэтому давали ей лекарство, чтобы она хоть немного отдохнула и дала отдохнуть нам.

 – Вы обращались к врачам?

 – Я ездила несколько раз в Киев, в Институт психологии. Просила: «Сделайте так, чтобы ребенок не писал стихи! Пусть она огурцы продает, но только будет рядом с нами!» А они мне: «Что мы можем сделать? Ну пишет – и пусть пишет. Врачи не лечат от стихов…»

Да, это правда: врачи не лечат от стихов…

Я беру с книжной полки малюсенькую куколку, которую подарила нам с женой Ника, и вспоминаю, как однажды вечером сидели мы с Юлианом Семеновичем в его мухалатском кабинете, он раскрыл «Черновик» и прочитал несколько строк из написанного девятилетней девочкой:

Я убегаю, как раненый кочет,

По тонкому,

Зыбкому льду…

И вдруг тихо сказал:

– В Нику вселился Бог. А может… – тут он дернул себя за ухо и неожиданно произнес: – Может, какой-то неведомый нам великий поэт транслирует через эту маленькую ялтинскую школьницу свои гениальные стихи!

Что-что, но услышать такое мистическое объяснение удивительного дара от закоренелого материалиста и прагматика Семенова, было невероятно!

Часть 11. Товарищ барон

Во время телесъемок: Юлиан Семенов, барон Фальц-Фейн, ведущий – Борис Эскин. Фотография из личного архива Б. Эскина

– Знакомьтесь, Борис, – говорит Семенов, – Это мой гость из Лихтенштейна, барон Фальц-Фейн. Сейчас – из Москвы…

– Эдуард Александрович, – с явным удовольствием сообщает гость. В далеком альпийском княжестве ему не часто доводится вот так, по-русски произносить свое имя и отчество.

– А еще правильнее, не из Москвы, а прямеха… прямехонь… – он говорит с очаровательным европейским акцентом, и так хочется ему выговорить, наверно, еще в дореволюционном детстве слышанное, красивое крестьянское словечко «прямехонько»!

– … прямехонько из Аскания-Нова.

Честно скажу, я потерял дар речи. Ведь в следующем сюжете, который мы собирались снимать через неделю, планировался разговор о поисках Янтарной комнаты, которыми Семенов занимался уже несколько лет. И главным его сподвижником, толкачом, помощником, меценатом, финансистом и еще бог знает чем в этом многотрудном и рискованном деле был не кто иной, как потомок владельцев Аскании-Нова, барон из Лихтенштейна Эдуард Александрович Фальц-Фейн!

К тому времени я немало знал о нем. Не говоря уже, что успел прочитать повесть Семенова «Лицом к лицу», где главный герой – знаменитый лихтенштейнец. На днях познакомился со сценарием фильма «Аукцион», в котором прообразом героя, графа Ростопчина является Эдуард Александрович. К тому же перерыл всевозможные источники, связанные с родословной Фальц-Фейна, с огромной работой российского эмигранта по розыску и возвращению на родину раритетов отечественной культуры – словом, как положено, основательно подготовился к эфиру. И вдруг – такая удача: герой собственной персоной! Нет, воистину, как утверждает русская пословица, на ловца и зверь бежит.

Высокий, по юношески стройный, с очаровательной белозубой улыбкой, 74-летний барон, похоже, не очень понимал причину моего телячьего восторга.

Через минуту, после наших с Юлианом торопливых объяснений, все понял.

– Но у меня только два дня. Послезавтра буду улетать во Франция, в Ниццу. Извините, но там у меня свидание. Не имею прав заставлять эту прелесть ждать…

И барон бережно вынул из портмоне цветной снимок, где он запечатлен вдвоем с дамой на пляже. С фотографии смотрела очаровательная блондинка – молодая пассия обворожительного мужчины, чей возраст нагло заспешил к восьмидесяти.

Я понял, что надо действовать незамедлительно, и начал звонить на студию.

К счастью, в комнате редакции оказались и режиссер, и оператор.

– Римма, съемки переносим на завтра! Срочно, организуй технику… Тут такое дело… Фальц-Фейн у Семенова. У него только сутки. Снимаем утром прямо здесь, в Мухалатке… Да, да в «бунгало». Комната, сад… Может, проходка по тропе… В общем, берите весь свет…

Семенов с присущей для него решительностью и деловитостью скомандовал:

– Тогда не будем тратить времени даром. Обговариваем завтрашний съемочный день.

Мы сели за деревянный, грубо сколоченный под «сельский стиль», стол. Леля сварганила чай. Хозяин достал сигары…

Недавно, разбирая архивную папку материалов, связанных с Юлианом Семеновым, я наткнулся на пожелтевшую газетную вырезку. Заметка спецкора «Советской культуры» Светланы Балашовой «Возвращенные сокровища» от 30 августа 1986 года. Во «врезке» крупным шрифтом напечатаны слова Эдуарда Фальц-Фейна:

«В Крыму меня назвали однажды «товарищем бароном», и с легкой руки пошло гулять это обращение, даже в газетные заголовки попало!»

Сознаюсь, виновник присвоения этого «титула» – я. А родилось словосочетание «товарищ барон» случайно, во время той нашей первой встречи в семеновской «резиденции» на Южном Берегу, у Байдар. Потом, в прямом эфире, в котором участвовали и Юлиан, и Эдуард Александрович (на титульном листе сценария передачи стоит точная дата: 13 августа 1985 года), словосочетание «товарищ барон» успешно закрепилось.

В январском номере журнала «Украина» за 1986 год я опубликовал большой материал о Фальц-Фейне, который так и назвал – «Товарищ барон». Мой закадычный друг, замечательный украинский фотомастер, в ту пору работавший в журнале, Владимир Давиденко сделал снимок к этому очерку. К слову, Володя – автор многих фотографий, запечатлевших Юлиана Семенова в Крыму.

Между прочим, мне рассказывали, что «политически неграмотный» с позиции партийных идеологов заголовок «Товарищ барон» печально аукнулся на главном редакторе, который «прошляпил» такое «незрелое» словосочетание в своем журнале. Не знаю, насколько достоверна сия информация, но редактора «Украины» вскоре действительно сняли. Вполне возможно, что «нехороший» заголовок моей статьи стал лыком в строке его увольнения.

Но вернемся в день нашей первой с бароном встречи в Мухалатке.

Я обратил внимание, что у Эдуарда Александровича на лацкане пиджака красуется новенькая советская медаль с голубой муаровой планкой.

– Почетный знак, – поправил меня Семенов, – Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами. Эдуард сделал совершенно бесценные дары нашей Родине: вернул стране Айвазовского, Коровина, рисунки Репина… Впрочем, Борис, давайте по порядку. Начнем с биографических вех.

– Начнем! И начнем с фамилии – Фальц-Фейн. Вы кто по национальности?

Гость смеется:

– Я немецко-русский украинец – разве не видно!? Но… гражданин Лихтенштейна. А это есть самая маленькая в мире страна. По сравнению с нами Люксембург… как Гулливер!

И в самом деле, княжество насчитывает 25 тысяч жителей, армии нет, полицейских – полвзвода, зато имеется правительство, парламент, а главное – великий князь, причем, потомственный. Нынешний Лихтенштейн – это бывшее герцогство Швабия, зажатое в зеленых горах между Австрией и Швейцарией. В общем, карликовое, но гордое и красивое государство. А семеновский друг там – человек не просто уважаемый, а знаменитый. Баронский титул ему присвоен за огромный вклад в дело развития туризма, поднятия международного престижа альпийского княжества.