Бросились искать свободную студию, чтоб успеть к утру переписать песню, умоляли руководство Дома звукозаписи дать еще хотя бы четверть смены, но все было забито …

На следующий день певец улетел. Очень просил дождаться его возвращения. Но фильм – это производство, конвейер – как его остановишь? Вот тогда Лиознова и кликнула Кобзона. Но…

Ох, уж эти театрально-киношные «но»! Против Иосифа Давидовича категорически возражал Таривердиев. У них были прямо-таки какие-то вражеские отношения – поссорились смертельно, явно, на почве «шерше ля фам».

Лиознова, смеясь, рассказывала, как тайно от композитора записывала Кобзона. Ей пришлось провести ну настоящее конспиративное мероприятие!

– Расставила на лестничных клетках студии кордоны, которые извещали о приближении Микаэла. Прямо как в фильме: «Штирлиц идет по коридору!»

А сам Иосиф Давидович так вспоминал недавно о своей первой встрече с Лиозновой:

– Через ассистента она пригласила напеть за кадром две песни – «Мгновения» и «О родном доме». Прихожу в студию на запись, надеваю наушники, пробую в голос первый куплет:

Я прошу, хоть ненадолго,

Боль моя, ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком

Ты полети

        к родному дому,

Отсюда к родному дому…

Вдруг врывается в студию женщина. Маленькая, черные кудрявые волосы, короткая стрижка. Подумалось сразу: редактор или кто-нибудь в этом роде. Но она посмотрела таким командным, прищуренным взглядом, что я остановился.

– Мне не нужен Кобзон!

Я, глядя на нее сверху вниз, говорю:

– Вы кто?

– Я Лиознова.

– Здравствуйте, Татьяна Михайловна. Зачем же тогда меня приглашали?

– Вы меня не так поняли. Мне не нужен Кобзон – мне нужен Штирлиц!..

Словом, познакомились. Между прочим, в титры первых серий фильма фамилия певца так и не попала, и только потом справедливость была восстановлена.

Вот такая забавная история с песнями, которые сегодня трудно представить напетыми не Иосифом Кобзоном!

Так же, как невозможно представить другого Штирлица, кроме как Вячеслава Тихонова. Штирлиц и Тихонов настолько слились в одно понятие, что даже самые близкие люди порой называют актера по имени великолепно исполненной им роли.

Недавно неподражаемая Нонна Мордюкова вспоминала с экрана ТВ о далеком студенческом времени середины сороковых, когда все они заканчивали ВГИК у Герасимова и Макаровой, снимали дипломную ленту «Молодая гвардия». В непостижимой своей непосредственной манере Нонна Викторовна говорит:

– Со Штирлицем познакомилась еще в институте, и сразу по уши втрескалась в него. На четвертом курсе мы поженились…

Я долго хохотал, представив на мгновенье, как штандартенфюрер Отто фон Штирлиц в черной эсэсовской форме идет по коридору московского Института кинематографии, а к нему подбегает влюбленная Уля Громова-Мордюкова. Почти как в сегодняшних нескончаемых анекдотах про легендарного тихоновского героя!

– В принципе,– считает Лиознова, – это могли быть и Басилашвили, и Станислав Любшин, и тот же Лановой. Успешно прошел пробы Олег Стриженов, очень мне нравился. А вот Семенов предлагал, да и я была не против, взять на Штирлица Арчила Гомиашвили, блистательного грузинского актера, покорившего страну своим Остапом Бендером в гайдаевских «12 стульях». В общем, несколько актеров с равным успехом справились бы с этой ролью. Но некоторые уже играли нечто подобное – не хотелось невольного повтора. Кто-то был занят у других кинорежиссеров или в театре. А Тихонов оказался в тот момент свободен – вот и пригласила на пробы. К тому же я помнила Славу еще по ВГИКу, по тем временам, когда помогала Сергею Аполлинарьевичу…

Словом, как нередко бывает в искусстве, все решает случай. Правда, если случаю талант в помощь! Случайность, как учил нас товарищ Маркс, «есть проявление закономерности».

Вячеслав Тихонов ко времени запуска в работу сериала «Семнадцать мгновений» был уже знаменитым и необычайно популярным в стране актером. Он запомнился зрителям по острохарактерной роли Матвея Морозова в фильме «Дело было в Пенькове», блистательно сыграл одесского моряка Виктора Райского в «Чрезвычайном происшествии», Алексея в «Оптимистической трагедии», князя Андрея Болконского в бондарчуковской киноэпопее «Война и мир» (первом советском фильме, получившем «Оскара»), учителя истории Мельникова в прекрасной картине «Доживем до понедельника». Но всенародная слава, которая обрушилась на Вячеслава Васильевича после «Семнадцати мгновений», сравнима разве что с Чапаевым Бабочкина или с «Муля, не нервируй меня» Фаины Раневской из «Подкидыша»…

А сам Тихонов с необычайной нежностью и трепетностью вспоминает время съемок «Мгновений» и, в отличие от других исполнителей, не может назвать ни одного случая, когда бы Татьяна Михайловна вышла из себя, накричала, сказала что-нибудь грубое…

– Хотя был один казус, – вспомнил актер на вечере, посвященном 80-летию Лиозновой. – Это когда вы наколку увидели…

Юбилярша расхохоталась.

– Нет, только представьте себе: снимаем сцену, где Штирлиц, размышляя, выкладывает на столе из спичек всякие фигурки, картинки… Делаем наезд на руки, крупный план и… о, ужас! – в кадре рука с наколкой: «СЛАВА». Это у Вячеслава Васильевича шутки молодости остались на запястье… Ну, тут я, правда, выдала все, что думаю по этому поводу. А сцену пришлось переснимать… с другими руками. По-моему один осветитель очень подошел…

Ходит в актерской среде веселая байка о том, что «дорогой Леонид Ильич» хотел наградить актера Тихонова званием Героя Советского Союза за … совершенный в тылу врага подвиг.

– Штирлиц действительно стал Героем, – говорит Татьяна Лиознова, – Только Социалистического Труда. А мне за картину дали орден Октябрьской Революции…

И в последних словах ее – плохо скрываемая обида. Теперь, на склоне лет, Татьяна Михайловна признается, что тогда это был очень болезненный удар по самолюбию. Гениально наивная женщина! Можно подумать, в ЦК КПСС всерьез понимали, что фильм творят режиссер и сценарист (кстати, Семенов тоже получил орден Октябрьской Революции, вместе с Татьяной Михайловной), а актеры, даже самые выдающиеся – строительный материал. Конечно, когда дом построен, всем видна его кладка и его формы, а не архитектор, придумавший это строение.

Лиознову до сих пор трясет, когда вспоминает формулировку в Указе о награждении: «За активное участие в создании картины». Не за создание, а за «участие» – это о режиссере! Согласитесь, потрясающий образчик чиновничьей тупости.

Понятно, что ни в какие творческо-этические тонкости «награждатели» не влезали, зато в ЦК без сомнения заглянули в анкету, и знали, что Татьяна Михайловна – «инвалид пятой графы», чистокровная еврейка. А лишний раз украшать Звездой Героя Труда «жидовскую грудь» – оно, конечно, ни к чему.

Народная артистка СССР, лауреат Государственной премии Татьяна Михайловна Лиознова, создатель самого легендарного сериала советской эпохи, давно уже не у дел, практически не вылезает из больниц. Недавно, в связи с юбилеем выдающегося режиссера, спохватились, вспомнили о ней, даже сняли небольшой и, увы, весьма поверхностный документальный фильм «80 мгновений Лиозновой». Но еще полгода назад она с горечью рассказывала своему старому другу-журналисту, посетившему ее в одной из клиник Москвы:

– Мало, кто звонит и мало кто приходит. Кому я нужна… Нет, Слава Тихонов иногда наберет номер… Сейчас вот Олежка Табаков оплатил месяц моего пребывания в госпитале. А это 90 тысяч рублей. Сумма!..

Что поделаешь, не так уж много в нашей жизни и в нашем искусстве таких добрейших, светлейших, проносящих сквозь жизнь истинное «дружество» (чудное семеновское словечко!) людей, как Олег Павлович Табаков. При всем желании, он просто не мог сыграть своего страшного гестаповца Шелленберга злодеем! Так что, слава Богу, что посылку Олегу вдова бригаденфюрера СС передала из Парижа в иные времена – не сталинские.

Часть 8. Майор Вихрь

Борис Эскин (слева) и Григорий Поженян. Фотография из личного архива Б. Эскина

В мухалатском кабинете Семенова зазвонил телефон.

– Минуточку. Извините, Борис, это Москва.

Я отошел в сторонку. Вновь прильнул к фотографиям на стенах: Юлиан с Эрнестом Хемингуэем, Юлиан с Джоном Кеннеди, с Пиночетом, с Фиделем Кастро, с Жоржем Сименоном, с Сальвадором Дали, с Марком Шагалом, с Пабло Нерудой, с Пикассо, с Луи Арагоном…

Телефонный разговор заканчивался. Юлиан кивком головы уже приглашал меня вернуться за столик. Это у него срабатывало автоматически – ни секунды «простоя»!

– Все, Овидий, договорились. Послезавтра встретимся.

Я невольно отметил про себя медноголосое римское имя московского знакомого на другом конце провода – Овидий. Почему-то подумал: наверно, какой-нибудь грузин – среди них немало Гомеров, Медей, Ромео и Гамлетов.

– Майор Вихрь звонил.

– Кто?

– Майор Вихрь, – как ни в чем ни бывало, повторил Юлиан.

Я вообще-то уже привык к его манере, мягко говоря, ошарашивать собеседника, и исподтишка наблюдать за впечатлением, которое произвела на остолбеневшего новичка небрежно брошенная фраза, типа «Королева Элизабет как-то сказала мне…»

Но фокус в том, что они и впрямь были в его жизни: и бельгийская королева, и директор ЦРУ, и великий тореадор, и великий Магистр ордена иезуитов.

Однако в данном случае…

Сюжет романа «Майор «Вихрь» разворачивается в 1944 году. Советские войска начали освобождение Европы. На совещании в полевом штабе Гиммлера принято решение об уничтожении культурных центров европейского славянства – Кракова, Варшавы, Братиславы. Советский агент, штандартенфюрер СС Штирлиц своевременно сообщает об этом в Центр. Руководство советской разведки приказывает ему срочно выехать в Польшу. Москва разработала операцию по установлению «способов, времени, а также лиц, ответственных за уничтожение Кракова». Для этого планируется забросить в тыл врага разведгруппу в составе трех человек: руководитель – майор «Вихрь», радистка Аня, а третий – заместитель начальника группы, молодой парень Николай, он же… Александр Максимович Исаев.

Майор «Вихрь», бесстрашный разведчик, по существу спасший Краков от разрушения, – человек, которого Семенов прославил своим сочинением, – фигура, как мне казалось, во многом вымышленная. Совсем недавно прошел на экранах сериал, где роль советского майора прекрасно сыграл Вадим Бероев, актер театра Моссовета. Я бы еще понял, кабы звонил он, но при чем тут какой-то древнеримский Овидий?

Юлиан захихикал:

– Овидий Горчаков и есть майор «Вихрь». Что, неужели не знакомо это имя?

– Да нет, читал. Но… «Вихрь»?

– А писателя Гривадия Горпожакса читали?

– Естественно!

Несколько лет назад появился на книголюбском горизонте, пожалуй, первый в брежневскую эпоху супер-бестселлер, который втихаря передавали из рук в руки, перепечатывали на машинке, перефотографировали. Шпионский роман-пародия «Карьера агента ЦРУ № 014» про некоего Джина Грина Неприкасаемого. Веселая и остроумная история о том, как легендарного Джеймса Бонда перевербовали в советском КГБ.

Я понимал, что «Горпожакс» – псевдоним, более того, слышал, что он составлен из трех писательских имен. Но, видимо, по лености не задавался целью расшифровать фамилии авторов шумной новинки.

– «Гривадий» – это Гриша, Вася и … Овидий. А «Горпожакс» – Горчаков, Поженян и Аксенов.

Так я узнал, что модная пародия на мировой бестселлер написана Овидием Горчаковым, Григорием Поженяном и Василием Аксеновым.

Из этой троицы в середине восьмидесятых наиболее известной и скандальной фигурой был, конечно, Василий Аксенов. Он – один из лидеров так называемой «новой молодежной прозы», автор популярных романов «Коллеги», «Звездный билет», «Затоваренная бочкотара», «Апельсины из Марокко», зачислен в диссиденты, в 1980 году исключен из Союза писателей и уехал за границу. Сын родителей-«врагов народа», еврей по матери (писательница Евгения Гинзбург), в первый же год эмиграции опубликовал «за бугром» роман «Остров Крым», который стал в Союзе легендой, оставаясь «секретом полишинеля».

Фамилия писателя Горчакова, разумеется, тоже была на слуху. Понятное дело, не в связи со старинным дворянским родом Горчаковых, а появившимися тогда книгами и фильмами – «Хранить вечно», «Лебединая песня», «Вызываю огонь на себя».

– Так вот, писатель Горчаков, бывший офицер советской разведки, и стал прототипом моего «Вихря», – с явной приятцей произнес Юлиан, и торжественно, в той мере, в какой вообще слово «торжественно» может соотноситься с семеновской привычкой говорить о самом патетическом с нарочитой небрежностью, – добавил:

– Борис, отметьте это особо: романный майор «Вихрь» почти списан с реального Горчакова!

– Стоп, Юлиан Семенович. Вы сами называли имена разведчиков Иван Колоса и Евгения Березняка…

– Но я же сказал – «почти». Что-то есть от Ивана и от Евгения, но в основном «Вихрь» – это Горчаков.

И рассказал историю удивительного человека, который при рождении получил имя гениального римского поэта Овидия, автора классической поэмы древности «Метаморфозы».

Он и впрямь из тех самых Горчаковых – потомков рода Рюриковичей, династии русских князей и царей. Сын репрессированного дипломата. Получил прекрасное образование, в совершенстве владел несколькими иностранными языками. Так что не случайно, несмотря на арест отца, с началом войны Овидия берут в школу разведки, и уже в 42-м его засылают в тыл врага.

Дальнейшее известно из книги Семенова. За спасение Кракова «Вихрь» удостоен высшей награды Польши – ордена «Виртути милитари», аналога советской Звезды Героя.

После войны майор «Вихрь» был переводчиком на самых важных правительственных переговорах с поляками – сначала у Сталина, а потом у Хрущева. Вскоре начал писать книги, создавать киносценарии. Причем умудрялся описывать деятельность разведчиков с необычайной точностью, но при этом не вызывая нареканий со стороны коллег из секретных служб, зорко стоящих на страже своих тайн. В средине семидесятых родился «литературный треугольник» с загадочным именем «Гривадий Горпожакс», мотором которого был несомненно Овидий – майор «Вихрь».