В последнее время на Западе стала модной японская философская концепция ваби-саби, которую называют и «стилем жизни японцев», и «мировоззрением японской нации», и «главным секретом японцев» (если послушать иностранцев, то у японцев этих главных секретов больше, чем воды в океане). Если хотите поставить японца в затруднительное положение, чего, по правилам омотэнаси, делать, конечно же, не следует, то спросите у него, что такое ваби-саби – стиль, мировоззрение или что-то другое? Очень сложно объяснять то, что усвоено с младых лет на уровне бессознательного и ни в каких объяснениях не нуждается. Но если уж задаться такой целью, то лучше всего, пожалуй, подойдет слово «атмосфера». Ваби-саби – это атмосфера японской жизни, а также и стиль, и мировоззрение, и путь…

Ничто не вечно, ничто не совершенно, но подлинная красота скрыта в простоте. Вследствие того что один иероглиф может иметь несколько значений, смыслы сочетания иероглифов бывают весьма многогранными, весьма сложными. «侘寂»(«ваби-саби») можно перевести как «скромная умиротворяющая простота…» и добавить к этому «…в которой заключена истинная красота». Чайная церемония тя-до – образцовый ритуал ваби-саби, который дополняется садом, устроенным по правилам ваби-саби, и чайной посудой в стиле раку, появившемся по просьбе великого знатока чая и искреннего ценителя простоты Сэна Рикю.

В бытность свою мастером чайной церемонии у Тоётоми Хидэёси Рикю попросил керамиста Танака Тёдзиро, изготовлявшего черепицу для строящегося дворца Хидэёси в Хэйан-кё, сделать чайные чашки, которые стали бы воплощением строгой простоты – только такая посуда, по мнению Рикю, годилась для идеальной чайной церемонии.

Тёдзиро отказался от гончарного круга и вылепил чашки руками, отчего они получились немного неровными и ни одна не была полностью похожа на другую (а уникальность ценится не меньше простоты, ведь каждое мгновение жизни неповторимо). Обжиг был недолгим и проводился при относительно низких температурах, ввиду чего изделия получились пористыми, шероховатыми на ощупь. Для покрытия Тёдзиро использовал черную и красную глазурь, которую накладывал с нарочитой небрежностью – неровно и с потеками. Новый стиль требовал названия. Дворец, в строительстве которого принимал участие Тёдзиро, носил название Дзюракудай («聚楽第»)[56]. Тёдзиро позаимствовал из названия дворца средний иероглиф «раку» («楽»), означавший не только «наслаждение», но и «простоту». Тоётоми Хидэёси был крестьянским сыном, которого судьба вознесла к сияющим вершинам власти, но, несмотря на свое низкое происхождение, он умел ценить красоту. Изделия Тёдзиро настолько впечатлили Хидэёси, что в 1584 году тот издал указ, согласно которому Тёдзиро получил новую фамилию «Раку». По японским понятиям, то была великая честь – достижение мастера было увековечено наилучшим и наипочетнейшим образом. Вот так одна «простота» тянула за собой другую.

Понимая, что все в жизни преходяще, мы учимся наслаждаться каждым моментом. Понимая, что в мире нет ничего совершенного, мы учимся видеть красоту в несовершенном и незавершенном. Искренность предписывает нам быть самими собой и не пытаться казаться лучше, чем мы есть. Согласно традиционным японским представлениям, все попытки скрыть свой истинный возраст при помощи косметики, накладных волос или (храни нас Будда Амида!)[57] пластической хирургии являются недостойными и смешными. Зачем стесняться своих лет, если они прожиты достойно? А если – нет, то стесняться следует не лет, а поступков… Техника кинцуги[58] или кинцукурой[59], использующая для реставрации керамических изделий смесь древесного лака с золотым или серебряным порошком, проникнута духом ваби-саби и полностью соответствует его канонам. Если разбитую чашку можно восстановить, то это нужно сделать из уважения к ней и тому, кто ее создал. Места склейки осколков незачем скрывать, напротив – их следует выделить золотом или серебром так, чтобы они сразу же бросались в глаза. Это будет напоминать о бренности всего сущего, о переменах, подстерегающих нас на каждом шагу, и о том, что далеко не каждое потрясение означает конец всего – чашку же склеили, и она продолжает свою жизнь, свое служение людям. Но ни в коем случае нельзя сводить кинцуги к банальной рачительности – японцы ценят вещи, в которые мастера вкладывают не только труд, но и частицу души, японцы любуются вещами, которые кажутся им красивыми, но при всем том японцы к вещам не привязываются и не дорожат ими чрезмерно, поскольку понимают, что рано или поздно случится расставание – или вещь уйдет от человека, или человек уйдет от вещи.

Кинцуги настолько укоренилось в жизни японцев, что некоторые мастера намеренно разбивали посуду для того, чтобы красиво склеить осколки. С точки зрения японской морали разбить для того, чтобы восстановить, – не очень-то и хорошо, потому что в этом присутствует фальшь.

Ваби-саби, без постижения которого нельзя понять ни отдельного японца, ни японскую нацию в целом, настолько глубоко проникло в жизнь японцев, что впору думать, будто оно существует с благословенных времен императора Дзимму. Но это не так, и история появления ваби-саби служит еще одним ключом к хранилищу секретов японского народа.

XIV век, о котором мы еще поговорим, был богат драматическими событиями. Представители знати боролись за власть, а простым людям приходилось затягивать пояса все туже, поскольку междоусобицы никогда и нигде не способствовали процветанию. Бедность выработала у японцев умение ценить то немногое, что они имели, искать красоту в простоте, а не в роскоши. Можно сказать, что японцы идеально приспособились к тяжелым временам, изменив мировоззрение настолько, чтобы обратить страдание в наслаждение. Разве может роскошь сравниться с буйством весны или элегантным увяданием осени? Если ты беден и всем недоволен, то дух твой неспокоен, а мысли суетны. Человеку, пребывающему в подобном состоянии, невозможно достичь успехов, и вообще жизнь его безрадостна. Если же человек принимает свою бедность как должное и способен наслаждаться тем, что имеет, то дух его спокоен и разум ясен. Такой человек и живет хорошо, и способен многого достичь. Это очень примитивное объяснение, но суть оно проясняет. Сила японцев заключается в умении довольствоваться тем, что есть, и умении использовать имеющееся наилучшим образом.

Традиционное японское искусство составления композиций из срезанных цветов и побегов, не очень верно называемое икебаной[60], ведь цветы-то уже неживые, тоже можно считать частью или выражением ваби-саби. Возникло это искусство из традиции преподносить буддийским божествам цветы в знак почтения. Цветы преподносились с незапамятных времен, но только в XV веке религиозный ритуал развился в искусство, проникшее во все сферы жизни японцев. Миниатюрные композиции можно увидеть даже в автомобилях – так японцы наслаждаются красотой во время стояния в пробках.

Искусство икебаны японцам подарил буддийский монах Икэнобо Сэнкэй из храма Роккаку-до в городе Киото. В своем трактате «Истинная утонченность» Сэнкэй пишет: «Икебану обычно представляют в виде копирования природы, подражания естественному сочетанию растений, которые произрастают на полях и в горах. На самом деле икебана не является ни подражанием, ни миниатюрной копией. Составляя композицию икебаны, мы изменяем природный порядок, располагая одну маленькую веточку и один цветок в безграничном космическом пространстве и бесконечном времени, и эта деятельность является выражением человеческой души. В этот момент [cоставления композиции] единственный цветок олицетворяет в нашем сознании вечную жизнь».

Примечательно, что в наше время и икебана, и чайная церемония считаются женскими занятиями, а изначально составлением композиций и проведением церемоний занимались только мужчины.

Цветы – традиционные герои японской поэзии. К месту можно вспомнить знаменитое хайку Басё:

Прочтешь – и сразу представишь всю картину. Скромная хижина, готовится скромная еда, но азалии наполняют обстановку красотой, и нам кажется, что женщина, крошащая треску, тоже красива, таково магическое свойство тени, отбрасываемой азалиями. «Там, где растут азалии, живет счастье», – говорят японцы, и это неспроста, ведь азалии олицетворяют любовь, дружбу, верность и искренность. А вот цветы сливы служат немым благопожеланием.

пишет Ки-но Томонори[62] в хайку «Отломив ветку цветущей сливы, послал ее другу».

Хайку – яркий пример эстетики ваби-саби. Предельная простота, строго регламентированное количество слогов в трех строках (пять, семь и пять, всего – семнадцать)[63] – это так по-японски. Да и вообще вся японская поэзия вместе с прозой отличаются простотой стиля в сочетании с глубиной смыслов. Обратимся к известному роману Харуки Мураками «1Q84»:

«В какой-то момент мир, который я знала, исчез или унесся куда-то, а вместо него появился другой. Словно переключили стрелки на железнодорожных путях. Мое сознание продолжает жить внутри того мира, которым порождено, а внешний мир уже начал меняться на что-то иное. Просто сами изменения еще не настолько значительны, чтобы я тут же это заметила. На сегодняшний день по большому счету почти все в новом мире остается так же, как в старом. И поэтому в ежедневной, практической жизни я не парюсь. По крайне мере, пока. Однако чем дальше, тем больше эти изменения будут расти – и тем стремительнее станет трансформироваться окружающая меня реальность. Погрешности разрастаются. И вовсе не исключено, что очень скоро моя житейская логика в новом мире утратит всякий смысл и приведет меня к сумасшествию. А может, и буквально будет стоить мне жизни»[64].

В западной прозе сложные чувства героини могли бы быть расписаны на несколько страниц, а японцу Мураками хватило одного абзаца.

Обратимся к другому классику японской литературы – Оэ Кэндзабуро, который в своем творчестве пытался воплотить изменения, произошедшие с японцами по окончании Второй мировой войны (и надо признать, что ему это удалось).

«Я иду, всхлипывая, по утопающей в солнце спортивной площадке. Я ощущаю себя одиноким, по-настоящему одиноким. И это ощущение возникает не потому, что я один на залитой солнцем спортивной площадке, – мне представляется, что я в полном одиночестве глубокой ночью бреду по огромной, бескрайней пустыне: эту страшную картину я часто вижу во сне, и это все – сон»[65].

Слов не так уж и много[66], но каждое из них на своем месте и участвует в создании нужного впечатления, которое определено названием романа – «Опоздавшая молодежь». Впрочем, на этом лучше закончить литературный экскурс, иначе разговор о японцах и японской нации рискует превратиться в беседу о тонкостях и особенностях японской литературы.

Пора бы упомянуть и о живописи. В японской средневековой живописи сложились два стиля – «ямато-э» («живопись Ямато») и «суми-э» («живопись тушью»), которую также называли суйбоку-га («живопись тушью и водой»). Ключевой особенностью суми-э является монохромность – тушь ложится на бумагу, и никаких других красок не предполагается. Но тушь не так-то и проста, разведенная водой в разной степени, она позволяет создавать множество оттенков серого цвета, благодаря чему изображаемый на картине мир начинает выглядеть многокрасочным… Имея в распоряжении всего лишь тушь, художник разворачивает перед нами практически цветную картину – это ли не чудо? Нет, это не чудо, а вариант ваби-саби…

Элементы ваби-саби можно найти во многих западных культурах, поскольку подлинные ценности доступны и дороги всем народам. Когда английский или русский писатель начинает рассуждать о том, что для него простая, знакомая с детства пища дороже каких-то изысканных деликатесов, то это – путь ваби-саби. Стремление разглядеть за роскошной мишурой истинные чувства – тоже путь ваби-саби. И вообще каждый раз, когда вы предпочитаете простое и дорогое вашему сердцу сложному и чуждому, вы следуете по пути ваби-саби (а этот путь всегда приводит к хорошему, поскольку правильный путь ни к чему другому привести не может).

До сих пор, разговаривая о японцах и японском, мы не уделяли внимания музыке, этой важной составляющей человеческой жизни. Пора исправить это упущение и вспомнить о классических пьесах хонкёку, написанных для флейты-сякухати[67]. Изначально сякухати и хонкёку были созданы не для услаждения слуха, а для духовной практики медитации, звуки флейты помогали отрешиться от земных проблем и сосредоточиться на вечных ценностях. Но со временем искусство хонкёку перешагнуло порог религии и стало достоянием общества, сохранив при этом свою первозданную простоту… В рамках старой традиции ныне существует несколько школ – кинко-рю, тодзан-рю, мёан-рю и другие, – но все они следуют древнему принципу, согласно которому звуки музыки должны проникать прямо в сердца. Ни один японец, если, конечно, он воспитан в национальных традициях, не может безучастно слушать игру сякухати… Есть звуки, которые значат больше, чем звуки, и есть вещи, которые значат больше, чем вещи…

Кацусика Хокусай. Сцена повседневной жизни в сельской местности в эпоху Эдо

Ваби-саби – зеркало, в котором отражается вся Япония. Смотрите внимательно, и все откроется вам…