Кодекс самурайской этики буси-до[68] оказал огромное влияние на формирование японского менталитета, несмотря на то, что численность самураев никогда не превышала восьми процентов населения Японии (при просмотре многих фильмов может создаться впечатление, будто в Японии жили одни самураи, но это не так). Дело в том, что самураи были элитой, а элите всегда пытаются подражать и берут с нее пример. Разумеется, среди самураев попадались разные люди – от благороднейших мужей до отъявленных негодяев, но большинство самураев обладали «тремя природными добродетелями» – верностью, справедливостью и мужеством – и ставили честь выше жизни, а таких людей невозможно не уважать. Уважение же рождает подражание. Буси-до – это Путь воина, Путь мужчины, но этику общественной жизни нельзя строго разделить на мужскую и женскую. Многое в поведении японок заставляет вспомнить о буси-до. Иначе и быть не может, ведь женщины живут рядом с мужчинами, а кроме того, буси-до не упал с неба – этот кодекс был создан на основе синтоистских, буддийских и конфуцианских правил, которые распространялись и на мужчин, и на женщин. Верность родине и императору были почерпнуты из синтоизма. Особое, если не сказать – исключительное, внимание к смерти в сочетании с равнодушием к жизни характерны для буддизма с его пунарбхавой[69], дающей веру в перерождение душ. «Пять постоянств»: человеколюбие, долг, ритуал, знание и искренность – пришли из конфуцианства, а такие принципы, как содействие достойным и выдвижение умелых, и умеренность в расходах, в том числе и при совершении ритуалов, – из основательно подзабытого в наше время моизма[70].

Кажется, самураи были всегда, но это сословие начало оформляться на рубеже VIII–IX веков, когда пятидесятый император Камму вел активную борьбу с эмиси, опираясь при этом на силы региональных правителей. Даймё и им подобные постоянно враждовали между собой, так что каждому приходилось содержать свою армию. В паузах между сражениями воины исполняли гражданские обязанности при своем господине. Со временем слуги-воины начали выделяться в отдельную касту, которая противопоставляла себя придворной знати. В этом противопоставлении кроется ключевое отличие самураев от европейских рыцарей, многие из которых принадлежали к аристократическим кругам. Образование в конце XII века первого сёгуната Камакура (сёгунатам и вообще особенностям управления японским государством будет посвящена следующая глава) стало началом правления самурайского сословия, которое сохраняло свои доминирующие позиции до второй половины XIX века, пока не было упразднено в ходе Реставрации Мэйдзи[71]. И вот что интересно – после того, как самурайское сословие было официально упразднено и принадлежность к нему уже никак не отслеживалась и не подтверждалась, у многих японцев появились вымышленные предки-самураи, настолько высоким был и остается престиж самурайства.

У самураев есть две «священные книги», без знакомства с которыми невозможно понять ни сути самурайства, ни происходящих из него особенностей японского менталитета.

Первая книга – это «Будосёсинсю» («Напутствие вступающему на путь воина»), написанное в начале XVIII века самураем Дайдодзи Юдзаном, который одинаково хорошо владел и катаной, и кистью[72]. «Будосёсинсю» представляет собой развернутый кодекс. Дайдодзи-сан[73] не только наставляет, но и поучает. Самое важное, самое ценное обычно принято оставлять под конец, но Дайдодзи-сан с него начинает:

«Самурай должен прежде всего постоянно помнить – помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги, – что он должен умереть. Вот его главное дело. Если он всегда помнит об этом, он сможет прожить жизнь в соответствии с верностью и сыновней почтительностью, избегнуть мириада зол и несчастий, уберечь себя от болезней и бед и насладиться долгой жизнью. Он будет исключительной личностью, наделенной прекрасными качествами. Ибо жизнь мимолетна, подобно капле вечерней росы и утреннему инею, и тем более такова жизнь воина. И если он будет думать, что можно утешать себя мыслью о вечной службе своему господину или о бесконечной преданности родственникам, случится то, что заставит его пренебречь своим долгом перед господином и позабыть о верности семье. Но если он живет лишь сегодняшним днем и не думает о дне завтрашнем, так, что, стоя перед господином и ожидая его приказаний, он думает об этом как о своем последнем мгновении, а глядя в лица родственников, он чувствует, что никогда не увидит их вновь, тогда его чувства долга и преклонения будут искренними, а его сердце будет исполнено верности и сыновней почтительности»[74].

Пожалуй, нет японца, разумеется – образованного, который не читал бы «Будосёсинсю». Обрести буси-до означает уметь отличать правильное от неправильного, добро от зла. «Тот, кто различает их и при этом поступает неправильно, является не самураем, а грубым и не-отесанным существом», – пишет Дайдодзи-сан. К правильным поступкам самурая подталкивает боязнь оказаться в постыдном положении. Стыд для японца страшнее смерти, и это не красивые слова, а правда жизни. Правильное поведение – одно из трех первостепенных качеств буси-до наряду с верностью и храбростью.

Японскую культуру стыда нельзя напрямую отождествлять с культурой вины, которая на Западе является основным регулятором социального поведения личности. Да и вообще «стыд» и «вина» – это разные понятия. Чувство вины возникает в том случае, когда человек сознает, что совершил какой-то неблаговидный поступок, и испытывает моральные страдания по этому поводу. Общество в этом процессе не участвует, поскольку истинное чувство вины не зависит от стороннего мнения. У стыда другие корни. Чувство стыда возникает на почве боязни осуждения других людей. Если вектор чувства вины направлен внутрь человека, то вектор чувства стыда имеет обратное направление – к обществу. Для стыда непременно нужны другие люди или сознание их наличия. На необитаемом острове японец никакого стыда испытывать не может, ведь здесь он находится в полном и безусловном одиночестве, вдали от чужих глаз. Однако достойный человек и на необитаемом острове не станет совершать недостойных поступков, посколькуему еще в детстве привили чувство стыда, о важности которого в японской культуре можно судить хотя бы по известной пословице: «кто знает стыд, тот знает долг».

У японцев существует наказание стыдом. Вот отрывок из романа Оэ Кэндзабуро «Опоздавшая молодежь», в котором рассказывается о двух мальчиках, японце и корейце, которые ехали на поезде без билета и были пойманы. Действие происходит в 1945 году, в наше время за безбилетный проезд наказывают только штрафом.

«Сначала нас привели в комнату помощника начальника станции. Потом подвергли наказанию стыдом – нас раздели догола на глазах у толпы, смотревшей с платформы через окно с выбитыми стеклами. Мне было стыдно перед чужими людьми выставлять напоказ свое голое тело. И стыдно было, что перед чужими людьми выставлено напоказ голое тело Кана. Стыдно, до боли, до тошноты было стыдно и того, что наши с Каном худые грязные тела мы выставляем напоказ друг другу. Это был тройной стыд. Тетерь уж никогда в жизни я не смогу забыть этот стыд. Это несмываемое пятно. Пятно, впитанное кожей и проникшее внутрь. Пятно, заклеймившее душу. Я не забуду слов, которые весело выкрикивали люди за окном, не забуду грязных, обидных слов, которые они бросали, глядя на наши голые тела»[75].

Самурай остается самураем и за закрытыми дверями своего дома.

«Если самурай недоволен какими-то поступками своей жены, он должен разумными доводами убедить ее согласиться с ним. При этом в пустяках лучше быть терпимым и снисходительным к ней. Но если она ведет себя плохо, и он считает, что от нее не будет никакой пользы, он, в исключительных случаях, может развестись с ней и отослать ее домой к родителям. Но если самурай не делает этого и продолжает держать ее в своем доме, так что люди обращаются к ней по уважительным именам окусама и камисама[76], но при этом кричит на нее и поносит ее оскорбительными выражениями, он ведет себя так, как наемники и чернь, живущие на задворках торговых кварталов, что не подобает самураю-рыцарю. Еще менее подобает ему хвататься за меч или грозить жене кулаком – храбрость, на которую осмелится только трусливый самурай… Храбрый самурай никогда не угрожает тому, кто слабее его. Тот же, кто любит и делает то, что презирает отважный человек, справедливо называется трусом».

Советуя самураю быть бережливым, Дайдодзи-сан предостерегает от скупости.

«Самураи, находящиеся на службе, знатные и низкие, всегда должны быть бережливы, но при этом не экономить на расходах на содержание дома… – сказано в «Будосёсинсю». – Говорить о бережливости, не желая тратить ничего, экономя и срывая отовсюду, радоваться, если скупостью удается добавить одну монетку к другой, – значит, дать охватить себя страсти получения грязных барышей и постепенно утратить все приличия. Это означает делать то, что не следует, и оставлять несделанным то, что должно быть сделано. Такие люди теряют все инстинкты, за исключением накопительства, и то, чему они следуют, – это скупость, а не бережливость. Это позволительно крестьянам и торговцам, но самурай должен питать к скаредности такое же отвращение, как и к отбрасыванию Трех Священных Сокровищ. Ибо если он складывает все деньги и не желает тратить их, насколько же крепче он будет цепляться за свою куда более драгоценную жизнь. Поэтому древние говорили, что в Китае скупость считается равной трусости».

А проявление трусости считалось величайшим позором для самурая. Даже если трус со стыда вспарывал себе живот, пятно оставалось на его посмертной репутации. Великая храбрость, которой отличались и продолжают отличаться японские воины, не «записана в генах», а воспитывается с рождения.

Пунктуальность японцев, у которых опоздания считаются верхом неприличия, сравнимым по постыдности с прилюдным отправлением естественных потребностей (и это не преувеличение), тоже является одним из важных самурайских качеств. «Будосёсинсю» предписывает самураю жить сегодняшним днем, то есть исполнять свой долг настолько усердно, чтобы не оставлять никаких дел на завтрашний день. И когда настает пора отправляться на службу, самурай должен рассчитать время таким образом, чтобы явиться чуть раньше назначенного часа. «Прийти вовремя» у японцев означает «прийти немного раньше», минимум – на десять минут. Японцы в прямом смысле слова являются нацией, опережающей время.

Японцы исполняют свой долг, не ожидая наград и не ради наград. Судя по тому, что Дайдодзи-сан буквально «разжевывает» это правило в своем «Напутствии», для многих самураев награды имели недостойно важное значение.

«Самурай, оказавший своему господину особую услугу и считающий, что совершил что-то необычайное, даже если остальные тоже считают так и хвалят его, должен понимать, что сам господин может считать иначе. Поэтому, если вассал не получает никакой награды и думает, что его заслуги не оценили, он может быть разочарован и проявить свои чувства, жалуясь на несправедливость господина. Вряд ли нужно говорить, что так поступает только тот, кто не знает, что такое служба. Самураи во время внутренних войн бесчисленное количество раз участвовали в сражениях, рисковали жизнями ради своих хозяев и командиров, но никогда не рассуждали о своих заслугах или подвигах. Гражданская же служба – не более, чем ерзанье на циновке, потирание ладонями и сражение языком. Она не имеет ничего общего со смертельным риском на войне. Но на войне или в мирное время – самурай всегда должен служить, будучи преисполнен духа верности. Совершает ли он что-то выдающееся и достойное похвалы или нет, об этом судить господину. Достаточно того, что он достойно исполняет свой долг. Ничто не должно вынуждать его выражать недовольство».

«Будосёсинсю» идеально отточен, словно катана, изготовленная самим Масамунэ[77]. Здесь нет ни одного лишнего слова, ни одной лишней фразы. На прощание Дайдодзи-сан говорит читателям:

«Хотя для бусидо в первую очередь требуется сила и мощь, обладать только ими – значит быть всего лишь грубым самураем. Поэтому самурай должен знать грамоту и, если у него есть время, учиться стихосложению и чайной церемонии. Если он не учится, он не сможет постичь причины вещей, как прошлых, так и настоящих. И каким бы опытным и мудрым он ни был, он обязательно когда-нибудь окажется в большом затруднении, если у него недостаточно знаний. Ибо, понимая дела своей страны и чужих земель, учитывая принципы времени, места и ранга и следуя наилучшему, не совершишь больших ошибок в расчетах. Поэтому я говорю, что самурай должен быть прилежным в учении».

Чайной церемонии Дайдодзи-сан придавал большое значение, считая, что ее умиротворяющая простота способствует постижению Пути воина. Но при этом он предостерегает от увлечения роскошью при организации тя-до. «Если видишь у кого-то чайник Асия, то становится стыдно за свой глиняный, и вскоре начинаешь хотеть, чтобы вся утварь была дорогой. Затем присматриваешься, где что подешевле, и становишься знатоком, так что можешь купить хорошую вещь за малую цену. Затем, когда видишь в чьем-либо доме красивую вещь, начинаешь выпрашивать ее у хозяина или предлагать обменять, конечно, чтобы выгода осталась за тобой. Такое поведение не лучше поведения простого лавочника или торговца и бесчестит Путь воина. Это большая ошибка, и чем практиковать такую чайную церемонию, лучше вообще ничего не знать о ней и оставаться в неведении даже насчет того, как пить чай. Ибо предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо».

«Предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо», – этими поистине драгоценными словами заканчивается «Будосёсинсю».

Руководство «Хагакурэ»[78], также известное под названием «Хагакурэ кикигаки»[79], представляет собой сборник рассуждений и поучительных историй, составленный в начале XVIII века самураем Цурамото Тасиро по итогам бесед с его другом Ямамото Цунэтомо.

Стабильное правление сёгунов из дома Токугава, при которых не было ни междоусобных войн, ни войн с внешними врагами, грозило вырождением самурайских традиций, поскольку на гражданской службе благородные воины утрачивали и боевые навыки, и сам самурайский дух. Зачем самураю, который занимается учетом хранящегося в амбарах риса, оттачивать владение катаной и вакидзаси? И управляющему имениями своего даймё меч тоже ни к чему, ему гораздо нужнее палка, которой вразумляют нерадивых. Вдобавок ко всему в 1663 году сёгун Токугава Иэцуна официально запретил самураям совершать дзюнси[80] в категоричной форме:

«В том случае, когда господин предвидит, что один из его вассалов склонен принести себя в жертву, господину надлежит при жизни строго запретить ему поступать таким образом. Если же господин пренебрежет этим, то последствия будут поставлены ему в вину и его наследник не избежит положенного наказания».

Изначально дзюнси совершалось только в случае гибели господина в бою с соперниками и в нем был определенный смысл, ведь вассал, допустивший такое, недостоин жить дальше. Но со временем самураи начали совершать дзюнси и в случае естественной смерти господина, выражая таким образом свою искреннюю верность. Можно представить, какие проблемы возникали в хане[81] в случае смерти даймё, ведь за хозяином следовали все, кто управлял делами. К тому же численность самураев начала сокращаться быстрыми темпами, а именно самураи были опорой сёгунской власти.

Тот, кто подумал, что гуманный и разумный запрет на дзюнси вызвал у самураев одобрение, плохо знает японцев. Самураи встретили запрет с неодобрением, поскольку он лишал их возможности проявить свою верность в наивысшей степени. Дзюнси продолжались совершаться. В 1683 году сёгуну Токугава Цунаёси, младшему брату и преемнику Иэцуны, пришлось издать повторный запрет, и к началу XVIII века с массовыми самоубийствами верных вассалов было покончено, правда, отдельные случаи имели место и впредь.

После смерти своего господина Набэсима Мицусигэ, правителя хана Сага, Ямамото Цунэтомо не смог совершить дзюнси, поскольку Мицусигэ запретил своим самураям следовать за ним. Будучи не в силах вести прежний образ жизни, Ямамото стал монахом и несколько лет провел в отшельничестве, размышляя о жизни и о самурайских традициях. Эти размышления, подкрепленные случаями из жизни, легли в основу «Хагакурэ». Вскоре после своего создания сборник был забыт и обрел известность только в тридцатых годах ХХ века. Как известно, всему приходит свое время, сакура цветет в апреле, а азалия распускается уже в ноябре[82].

Вот, пожалуй, одна из наиболее ценных мыслей Ямамото-сана:

Утагава Куниёси. Самурай в бою. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

«Бороться с несправедливостью и отстаивать правоту нелегко. Более того, если ты будешь стараться всегда быть праведным и будешь прилагать для этого усилия, ты совершишь много ошибок. Путь – это нечто более возвышенное, чем праведность. Убедиться в этом очень трудно, но это есть высшая мудрость. Если смотреть на все с этой точки зрения, вещи наподобие праведности покажутся довольно мелкими. Если человек не понимает этого сам, понять это нельзя вообще. Однако есть возможность стать на Путь, даже если ты не понимаешь этого. Это можно сделать, советуясь с другими. Даже тот, кто не постиг Пути, видит других со стороны. Это напоминает поговорку игроков в го: “Тот, кто видит со стороны, смотрит восемью глазами”. Изречение: “Мысль за мыслью мы осознаем наши собственные ошибки” – также сводится к тому, что высочайший Путь обретают, прислушиваясь к мнению других людей. Книги и предания старины учат нас отказу от рациональных измышлений и пониманию мудрости древних»[83].

Действительно, японцы обожают спрашивать советы у тех, кого они считают мудрее себя, и, что самое интересное, они следуют полученным советам. Нет ничего зазорного в том, чтобы последовать по пути, указанном умным человеком, гораздо страшнее идти по неверному пути. То же самое можно сказать и иначе:

«Поскольку мы часто полагаемся на собственную проницательность, мы легко становимся корыстолюбивыми, не прислушиваемся к голосу разума, и тогда события принимают далеко не лучший оборот. Люди видят, насколько ограничены и недостойны наши устремления. Поэтому, если в рассуждениях тебе трудно быть беспристрастным, следует обратиться за советом к более опытному человеку».

Если на Западе считается почетным и правильным «жить своим умом», не прислушиваясь к чужим советам, то у японцев все обстоит на-оборот. Но советчикам нужно соблюдать определенные правила:

«Высказывать людям свои мнения и исправлять их ошибки очень важно. В этом проявляется сострадание, которое больше всего помогает в вопросах служения. Однако делать это очень трудно… Прежде чем выразить человеку свое мнение, подумай о том, в состоянии ли он его принять. Для этого вначале нужно поближе сойтись с ним и убедиться, что он доверяет тебе. Говоря о предметах, которые дороги для него, подыскивай надлежащие высказывания и делай все, чтобы тебя правильно поняли… Позаботься о том, чтобы он получил твой совет, как получает воду тот, кто изнывает от жажды, и тогда твое наставление поможет ему исправить ошибки. Это очень трудно».

Весьма интересны рассуждения Ямамото-сана о мести, они подводят итог тому, о чем мы с вами беседовали выше.

«Одного человека пристыдили за то, что он не отомстил. Зачастую месть заключается в том, чтобы просто ворваться к врагу и быть зарубленным. Это не постыдно. Если же ты думаешь, что должен вначале завершить свои дела, а потом мстить, время для мести никогда не настанет. Размышляя о том, сколько людей есть у твоего врага, ты только теряешь время, и в конце концов обстоятельства вынудят тебя отказаться от мести. Пусть даже у твоего врага тысяча человек, успех будет сопутствовать тебе, если выступишь против них, исполнившись решимости сокрушить их всех до одного. Действуя таким образом, ты многого добьешься… Когда приходит время, размышлять некогда… Победа и поражение часто зависят от мимолетных обстоятельств. Но в любом случае избежать позора нетрудно – для этого достаточно умереть. Добиваться цели нужно даже в том случае, если ты знаешь, что обречен на поражение. Для этого не нужна ни мудрость, ни техника. Подлинный самурай не думает о победе и поражении. Он бесстрашно бросается навстречу неизбежной смерти. Если ты поступишь так же, ты проснешься ото сна».

Самопожертвование японцев подчас граничит с безумием, это так. Принято восхищаться подвигом сорока семи ронинов из Ако, которые сумели отомстить за гибель своего господина благодаря хитрости и тщательной подготовке, но Ямамото-сан ставит им в вину то, что они отомстили спустя «слишком много» времени после убийства их господина – если бы за это время Кира Ёсинака умер своей смертью, то Асано Наканори остался бы неотомщенным. Вот что должны были делать ронины – пытаться отомстить Ёсинаке сразу же после гибели их господина или отложить месть ради тщательной подготовки, рискуя тем, что мстить будет некому? Что важнее – слепое следование букве традиций или результат? Этот вопрос время от времени встает перед каждым японцем, и выбор бывает очень трудным… Если поведение японца кажется вам нелогичным, то не спешите с выводами, а задумайтесь о том, не следует ли оно принятым традициям. Что же касается сорока семи ронинов, то они, конечно же, рисковали, откладывая возмездие надолго, но в той ситуации они не смогли бы достичь успеха, если бы действовали наобум. Но честью своей они рисковали изрядно, ведь несовершенная месть ложится позором на тех, кто должен был ее совершить.

«Если ты принял решение убить человека, не нужно изобретать окольный путь, даже если действовать без промедления очень трудно, – советует Ямамото-сан. – Ведь ты можешь утратить решимость, упустить удобный случай и поэтому не достичь успеха. На Пути самурая главное – непосредственность, и поэтому лучше всего броситься на врага сразу же».

У японцев не в чести долгие раздумья перед принятием решений. «Древние учат, что человек должен принимать решение в течение семи вдохов и выдохов, – говорит Ямамото-сан. – Господин Таканобу сказал: “Если размышления длятся долго, результат будет плачевным”. Господин Наосигэ сказал: “Если делать все спустя рукава, семь из десяти дел будут сделаны плохо. Воин все делает быстро”. Когда у тебя в уме нет постоянства, рассуждения никогда не увенчаются правильным выводом. Обладая сильным, ясным и не мешкающим духом, ты сможешь принять любое решение в течение семи вдохов и выдохов. Но для этого нужно быть настойчивым и готовым сокрушить все на своем пути». Быстро принимать решения помогает знание традиций и истории. Если в данном случае традиции не могут помочь, то можно найти подсказку в «копилке историй».

В жизни каждого человека есть возрастной рубеж, по достижении которого подводятся предварительные итоги. У японцев, как и у прочих народов, приобщившихся к конфуцианскому учению, таким рубежом служит сорокалетие (Конфуций говорил, что в сорок лет человек становится свободным от сомнений). «По достижении этого возраста [сорока лет] и глупые, и мудрые уже повидали достаточно, чтобы ничто не могло изменить их нрав, – говорит Ямамото-сан. – Пока тебе не исполнится сорок лет, лучше не увлекаться рассуждениями, а преуспеть в активной деятельности. Если человеку исполнилось сорок, но в активной деятельности он не достиг того, к чему его обязывают возраст и должность, его не будут уважать люди».

«Хагакурэ» заканчивается четырьмя самурайскими заповедями, которые можно назвать не «самурайскими», а «японскими»: не позволяй другим превзойти себя на Пути самурая; всегда будь полезен своему хозяину; помни сыновний долг перед родителями; проявляй великое сострадание и помогай людям.

Кацусика Хокусай. Дома – сцена повседневной жизни в эпоху Эдо

В одну главу невозможно уместить все смыслы «Будосёсинсю» и «Хагакурэ», подобно тому, как нельзя перелить все содержимое кувшина в небольшую чашку. Всем, кого заинтересовал рассказ о «священных книгах» самураев, автор рекомендует ознакомиться с ними полностью. Вы получите не только удовольствие, но и богатый материал для размышлений.

Наверное, нет необходимости представлять читателям писателя Юкио Мисиму, пятикратно выдвигавшегося на соискание Нобелевской премии по литературе и считающегося самым читаемым в мире японским автором. Разумеется, ультранационалистические взгляды не украшали Мисиму, как и попытка совершения государственного переворота, на которой закончилась его жизнь, но Мисима умел подбирать нужные слова для выражения своих мыслей и был искренним патриотом Японии. Вот что он писал о «Хагакурэ»:

«Я начал читать “Хагакурэ” во время войны и время от времени обращаюсь к этой книге даже сейчас. Ее моральные заповеди не имеют себе равных. Ее ирония никогда не бывает циничной; это ирония, которая рождается естественно, когда человек осознает противоречие между решимостью действовать и пониманием правильного пути. Какая это насущная, вдохновенная, человечная книга! Те, кто читают “Хагакурэ” с точки зрения общественных условностей – для знакомства с феодальной моралью, например, – не замечают в ней оптимизма. В этой книге отразилась великая свобода людей, жизнь которых жестко регламентирована социальной моралью. Эта мораль проникла в саму ткань общества, создала его экономическую систему. Без морали общество невозможно, но эта мораль не только питает общество, но и позволяет людям общества прославлять энергию и страсть. Энергия – это добро; застой – это зло. Это удивительное понимание мира изложено в “Хагакурэ” без малейшего намека на цинизм… Редко встретишь книгу, которая с помощью этики пробуждает к себе уважение в такой мере, в какой это свойственно “Хагакурэ”. Невозможно ценить энергию и в то же время не уважать себя. В честолюбии нельзя зайти слишком далеко. Ведь высокомерие вполне допустимо с этической точки зрения – однако “Хагакурэ” не рассматривает его отдельно от других черт характера. “Молодых самураев следует наставлять в боевых искусствах так, чтобы каждому из них казалось, что он – самый смелый воин в Японии”. “Самурай должен гордиться своей доблестью. Он должен быть исполнен решимости умереть смертью фанатика”. Для человека, который исполнен решимости, не существует таких понятий, как правильность или уместность. Практической этикой “Хагакурэ” в повседневной жизни можно назвать веру человека в целесообразность своих действий. В отношении любых условностей Дзётё[84] бесстрастно заявляет: “Главное – поступать достойно в любое время”. Целесообразность – это не что иное, как этически обоснованный отказ от любой изысканности. Нужно быть упрямым и решительным»[85].