Великий Басё[36], как и многие японцы, любил чай. Общеизвестно, что японцы любят чай настолько, что создали особую традицию его употребления, которая у многих иностранцев вызывает недоумение – ну зачем же все настолько усложнять? Британцы, к примеру, пьют чай в пять часов дня, с молоком и сладостями, без каких-то там выкрутасов. А японцы навыдумывали такого, что десять раз подумаешь – затевать чаепитие или просто воды выпить? Но это же японцы, они любят все усложнять!

На самом деле японцы склонны все упрощать. Взять нечто и отбросить все лишнее и ненужное, оставив самую суть, – это очень по-японски. Знаете, на чем основано «японское чудо», весь этот научно-технический прогресс? На высокой культуре коллективного труда, усердии в достижении цели и продуманном стремлении к простоте (вам только что открыли Главный Секрет Японской Нации, можете гордиться оказанным вам доверием).

Несведущие люди, склонные к скорым выводам, пытаются объяснить чайную церемонию тя-до[37] свойственной японцам приверженностью к традициям. Мол, традиция сохранилась с незапамятных времен, чуть ли не сама Аматэрасу-о-миками ее основала, а вот ритуальный смысл ее давно утерян…

Но на самом деле чай появился в Японии только во второй половине XII века благодаря буддийскому монаху Эйсаю, который дважды посещал китайскую империю Сун[38] с целью постижения учения дзен, а заодно распробовал и полюбил чай. Эйсай привез на родину семена чая, начал его выращивать и написал свои известные «Записки о здоровье, происходящем от пития чая», в которых рекомендовал лечить чаем многие болезни, начиная с несварения желудка и заканчивая параличами. К середине XIV века чай стали пить по всей стране, правда, стоил он недешево, считался изысканным напитком и потому был доступен далеко не всем. Но по мере роста чайных плантаций цены на чай снижались и все больше японцев приобщалось к этому божественному напитку. Именно – божественному, ведь, согласно преданию, первые чайные кусты выросли из ресниц основателя учения дзен Бодхидхармы. Однажды, борясь со сном во время медитации, Бодхидхарма вырвал свои ресницы и бросил их на склон горы Ча. На этом месте вырос сорт чая, называемый байхао, что на китайском означает «белые ресницы», а от него произошли другие разновидности.

Чай набирал популярность, но ритуала, связанного с его употреблением, пока не было. У дзен-буддистов имелся свой чайный ритуал, но он был достоянием посвященных, знавших, что «ча и чань имеют один вкус» («ча» – название чая в Северном Китае[39], а «чань» – китайское произношение иероглифа «禪», который японцы читают как «дзен»). Но в кругах любителя чая получило распространение состязание то-тя[40], в процессе которого каждому участнику подавалось от десяти и больше чашек чая и нужно было по вкусу определить сорт или же, в более простом варианте, узнать элитный сорт среди прочих. Японцы – азартная нация, они любят испытывать удачу, так что то-тя быстро прижилось. Человек с тонким вкусом мог вы-играть на чае целое состояние, поскольку ставки в этой игре состоятельных людей были весьма высокими.

Невозможно представить встречи богатых и утонченных особ без поэзии. Общение без поэзии – все равно что чай без заварки. Участники то-тя старались превзойти друг друга не только в тонкости вкуса, но и в умении «нанизывать бусины слов на нить смысла». Гостеприимному хозяину положено заботиться о том, чтобы гости не скучали, поэтому устроители состязаний предлагали вниманию участников известные стихотворения или изречения, которые служили отправной точкой для игры ума. «Дэба ботё – для рыбы, йоки – для дерева»[41], – говорят японцы, подразумевая, что для каждого занятия нужны свои инструменты. Точно так же для каждого мероприятия хорошо иметь особое помещение, в котором все устроено наилучшим образом. Для то-тя начали строить отдельные павильоны…

Самурайские чайные состязания были пышными и этим они разительно отличались от скромного чайного ритуала буддийских монахов. В XV веке монах Мурата Дзюко, ученик знаменитого Иккю Содзюна, настоятеля монастыря Дайтоку-дзи в Хэйан-кё[42], создал светский ритуал чайной церемонии и обучил ему Ёсимасу, восьмого сёгуна из династии Асикага. Сёгуну стали подражать самураи из его окружения, от которых новшество переняли их вассалы, и вот так, словно круги по воде от брошенного камня, церемония тя-до распространилась по всей стране.

Суть тя-до превосходно выразил живший в XVI веке монах Сэн Рикю, который всю свою жизнь посвятил изучению чайных традиций. О мастерстве Рикю можно судить хотя бы по тому, что служил мастером чайной церемонии у Оды Нобунаги и его преемника Тоётоми Хидэёси[43]. Однажды Рикю спросили, в чем заключаются секреты тя-до.

«Есть семь секретов, – ответил Рикю. – Завари чай так, чтобы твой гость получил от него удовольствие. Раздуй угли, чтобы вода закипела. Расставь цветы как следует. В помещении должно быть прохладно летом и тепло зимой. Предугадывай желания. Держи всегда зонт под рукой, даже если не идет дождь. И пусть твое сердце чувствует сердце твоего гостя».

Предугадывание желаний гостей, приглашенных на чайную церемонию, начинается с того, что первым делом их ведут к туалету, ведь наслаждаться утонченным чаем можно только после того, как очистишься от всего лишнего. Человеку, никогда не бывавшему в японских туалетах, можно посоветовать прочесть гимн в прозе, написанный известным писателем Танидзаки Дзюнъитиро, эстетом и ценителем японских традиций.

«Каждый раз, когда я бываю в храмах Киото или Нары и меня проводят в полутемные, но идеально чистые уборные, построенные в старинном японском вкусе, я до глубины души восхищаюсь достоинствами японской архитектуры. Комнаты для чайной церемонии тоже имеют свои хорошие стороны, но японские уборные поистине устроены так, чтобы в них можно было отдыхать душой. Они непременно находятся в отдалении от главной части дома, соединяясь с ней только коридором, где-нибудь в тени древонасаждений, среди ароматов листвы и мха. Трудно передать словами это настроение, когда находишься здесь в полумраке, слабо озаренном отраженным от бумажных рам светом, и предаешься мечтаниям либо любуешься через окно видом сада. Писатель Сосэки[44] одним из наслаждений признавал времяпрепровождение в уборной утром и называл это разновидностью физиологического удовольствия. Для достижения этого удовольствия нет более идеального места, чем японская уборная, – здесь человек, окруженный тихими стенами с благородно простыми деревянными панелями, может любоваться через окно голубым небом и зеленой листвой. Но для этого, повторяю, непременными условиями являются некоторый полумрак, предельная чистота и такая тишина, чтобы ухо различало даже комариное пение. Находясь в такой уборной, я люблю слушать шелест дождевых капель. В провинции Канто, где принято устраивать в уборных на уровне пола узкие и длинные раздвижные форточки для удаления через них выметаемого сора, мягкий звук капель, падающих с карниза и листвы к подножию каменных японских фонарей, слышится как-то особенно близко от уха: вам кажется даже, что вы различаете, как эти капли увлажняют мох на каменных плитах, разбросанных на дорожке, и проникают в землю. Поистине уборная хороша и для того, чтобы слушать в ней стрекотанье насекомых и голоса птиц, и вместе с тем самое подходящее место для того, чтобы любоваться луной и наслаждаться разнообразными явлениями четырех времен года. Я думаю, что поэты старого и нового времени именно здесь почерпнули бесчисленное множество своих тем. Это позволяет мне утверждать, что из всех построек японского типа уборная наиболее удовлетворяет поэтическому вкусу. Наши предки, которые не в состоянии были оставить что-нибудь неопоэтизированным, из места, долженствующего быть самым нечистым во всем доме, создали храм эстетики, связанный с цветами, птицами, луной, красотами природы и трогательными ассоциациями. Я нахожу, что, сравнительно с европейцами, безо всяких обиняков находящими уборную нечистым местом и избегающими даже упоминать это слово в обществе, наше отношение к этому учреждению гораздо разумнее и несравненно эстетичнее. И если уж говорить о недостатках японской уборной, то можно лишь указать на удаленность ее от главной части дома, делающую неудобным сообщение с нею среди ночи и создающую возможность простудных заболеваний в зимнее время. Но еще писатель Рёкуу Сайто[45] говорил, что "поэтический вкус – вещь холодная". Я считаю, что приятнее, когда в подобных местах стоит температура не выше температуры внешнего воздуха. Как неприятны европейские уборные в отелях с их паровым отоплением и постоянно нагретым воздухом»[46].

Для японца нет ничего кощунственного в сравнении туалетов с чайными комнатами, а также и того, что Путь чая начинается с отхожего места. Помимо возможности облегчиться перед церемонией, посещение туалета служит намеком на неразрывную связь высокого и низкого, духовного и телесного.

В японских домах можно увидеть любые туалеты, кроме грязных, ведь японцы буквально зациклены на чистоте. Но когда-то давно привычку к чистоте приходилось прививать. Очень интересно наблюдать за тем, как менялись привычки и представления японцев. В XIII веке великому Догэну[47] пришлось отвлечься от мудрых дум ради того, чтобы составить наставление для монахов, касавшееся правил посещения отхожих мест. Это наставление можно считать образцовым, поскольку его составитель предусмотрел все, что только можно, начиная с переобувания на входе и заканчивая семикратным омовением рук – трижды с золой, трижды с землей, один раз со стручками гледичии, которые в старину заменяли мыло, и напоследок ополоснуть водой. Особенно умиляют запреты гадить на пол, плеваться, писать на стенах (оказывается, эта привычка появилась в незапамятные времена), смеяться и петь песни.

Чайный павильон располагается в глубине небольшого сада, именуемого тя-нива[48]. Сосны и кипарисы создают тень, бамбук словно желает гостям процветания и напоминает о верности[49], цветущие кустарники радуют взор, а поросшие мхом камни служат олицетворением вечности. Дорожка к павильону извилиста, она выложена камнями, словно горная тропа, и называется ро-дзи («земля, покрытая росой»). Это название идет от первых чайных церемоний, проводившихся во дворце сёгуна Асикаги, где приходилось выстилать дорожку к павильону бумагой, чтобы роса не намочила одежды идущих.

Перед входом в чайный павильон тя-сицу[50] стоит каменный умывальник с проточной водой для омовения рук перед церемонией. Павильон похож на обычную крестьянскую хижину, крытую соломой. Суть чайной церемонии заключается в умиротворении и отрешенности от всего суетного, так что роскошь здесь ни к чему. Да и вообще истинная красота постигается умом, а не глазами. Низкая дверь, через которую приходится проходить чуть ли не ползком, несет в себе три символических смысла. Во-первых, она олицетворяет равенство всех собравшихся, ведь любому, вне зависимости от его статуса, приходится низко кланяться при входе. Во-вторых, через такую низкую дверь невозможно пройти с катаной за поясом, так что самураям приходилось оставлять мечи снаружи, а вместе с мечами снаружи оставались и все заботы. В-третьих, выход из павильона олицетворял рождение, ведь из материнского чрева человеку тоже приходится выходить через тесный проход. Побывав на церемонии, человек словно бы рождался заново, выходил в мир с чистыми помыслами и без груза забот на сердце…

Вам еще продолжает казаться, что японцы «все усложняют» и что чайная церемония «не имеет смысла»?

Вышеупомянутый монах Эйсай предложил растирать чайные листья в порошок, как это делали в сунском Китае. Так появился японский чай мат-тя[51]. Китайцы со временем отошли от растирания листьев, а японцы сохранили эту технику до наших дней и усовершенствовали ее. Мастер чайной церемонии, ожидающий гостей в павильоне (в его роли может выступать хозяин), разводит растертый чай горячей водой, взбивает смесь бамбуковым венчиком и с поклоном подает чашку гостю. Совершив ответный поклон, гость принимает чашку и отпивает три глотка терпкого, густого напитка. Как вариант, гостям может подаваться общая чаша с чаем, которую они передают по кругу. Одни усматривают в этом объединяющий ритуал, а другие видят отголоски масштабных чайных состязаний, когда из-за нехватки чашек их приходилось передавать друг другу.

Для того чтобы скрасить ожидание чая, гостям подаются легкие закуски тя-кайсэки, которые служат не для насыщения, а для того, чтобы «заморить червячка», заглушить чувство голода – приготовленный на пару рис, сезонные овощи, ломтики сырой рыбы или другие морепродукты. Угощение на чайных церемониях подается скромное, ведь главную роль здесь играет чай, а не еда. Название «кайсэки» переводится как «камень за пазухой» – такие камни, нагретые на огне, клали за пазуху буддийские монахи во время своих медитаций, дабы тепло расслабляло желудок и уменьшало чувство голода. После кайсэки могут быть предложены сладкие десерты-вагаси, тоже в небольшом количестве.

После закусок или после дегустации мат-тя гости выходят в сад, чтобы полюбоваться природой и размять ноги, ведь сидеть приходится по-японски, на коленях. В чайной комнате тем временем происходят перемены – вертикальный свиток какэмоно[52] с каллиграфией или картинами, висящий в нише под названием токонома[53], мастер-хозяин заменяет на тя-бана – композицию из цветов или веток. Какэмоно выполнил свое предназначение – задал тон встрече, побудил гостей к размышлениям, и теперь настал черед цветочных композиций, которыми гости могут любоваться. К концу церемонии цветы должны раскрыться, давая понять собравшимся, что настало время прощания… Подобно какэмоно, тя-бана заключает в себе определенный смысл, выражаемый посредством ханакотоба – языка цветов. Так, например, пион, олицетворение чести и отваги, выражает уважение хозяина к своим гостям и восхищение их достоинствами, желтые камелии намекают на то, что все в этой жизни преходяще, а красные камелии говорят о любви…

Кацусика Хокусай. Знатный вельможа сидит на веранде своего дома, созерцая пейзаж

Следом за терпким мат-тя наступает черед легкого листового чая, который всегда подается каждому из гостей в отдельной чашке. Теперь можно начинать беседу о чем-то возвышенном или отвлеченном, но ни в коем случае не о повседневных делах. Попутно можно любоваться чайной посудой, тя-бана или видом из окна. Узнав о том, что некоторые чайные церемонии могут готовиться месяцами, иностранцы недоуменно пожимают плечами – ну что там готовить? Знали бы они, сколько времени может уйти на поиски редких чашек, которым предстоит стать «гвоздем программы»… Правила гостеприимства требуют представить вниманию гостей нечто диковинное, нечто такое, что сделает этот день запоминающимся…

В конце церемонии хозяин выходит в сад, чтобы дать возможность гостям полюбоваться посудой и тя-бана, а также обменяться мнениями о проведенном времени. Уходящих гостей положено провожать почтительным поклоном… Заключительным «аккордом» становится уборка, которую производит в павильоне хозяин. Смысл ее заключается в том, что церемония должна оставлять след только в сердцах ее участников.

Вникните в смысл тя-до, и вы поймете, что в ней нет ничего лишнего, ничего надуманного, ничего нарочито усложненного. Нужно понимать, что чайная церемония – это просто не совместное распитие чая, а нечто большее… Тот, кто читал внимательно, должен был все понять.

Впрочем, нет – тя-до нельзя понять до конца, не будучи знакомым с японской концепцией омотэнаси и связанным с ней принципом ити-го ити-э[54], согласно которому каждое событие в жизни человека неповторимо, и потому человек должен дорожить каждым событием. Принято считать, что первым этот принцип сформулировал великий знаток чая и всего, что с ним связано, монах Сэн Рикю, но и до него умные люди умели ценить каждое мгновение жизни и не откладывали на будущее ничего из того, что можно было сделать сейчас. Иностранцы часто называют итиго итиэ «японским искусством быть счастливым», но правильнее было бы назвать его «японским искусством правильной жизни», а счастье уже служит приложением к правильности бытия.

Создание омотэнаси, проистекающего из принципа итиго итиэ, тоже приписывают Сэну Рикю. Омотэнаси – это японская философия гостеприимства… Нет, правильнее будет сказать, что омотэнаси – это искусство создания комфортных ощущений у окружающих. Японская вежливость, которая так восхищает иностранцев, это не столько вежливость, сколько стремление сделать гостям (и вообще всем окружающим) как можно больше приятного, чтобы люди чувствовали себя наилучшим образом. Вы можете представить, чтобы английские футбольные болельщики по окончании матча собирали на трибунах оставленный ими мусор? Сложно поверить, что такое вообще возможно. А вот японские болельщики поступают так постоянно, несмотря на наличие штатных уборщиков на стадионах. Этого требуют правила омотэнаси, впитываемые японцами с молоком матери. Формально по отношению к уборщику стадиона болельщик выступает в роли гостя, и это уборщику положено создать максимальный комфорт для болельщика (что он, собственно, и делает, поскольку чистота и благоустроенность японских стадионов заслуживают всяческого восхищения). Но омотэнаси – это двусторонний процесс. Хозяева заботятся о гостях, гости заботятся о хозяевах, все заботятся о всех, и в результате жизнь каждого становится лучше и приятнее.

Разумеется, японское общество не следует идеализировать, ведь люди бывают разными – у одних достоинства преобладают над недостатками, а у других наоборот. Но, как сказал Сюнь-цзы[55]: «там, где воздух свеж, болезней меньше».