Говорят, что доблестный Ода Нобунага оценивал людей по тому, как они едят. Если кто-то сразу набрасывался на подаваемые к рису закуски, то мнение о таком человеке складывалось не слишком-то благоприятное – тороплив, суетлив, да к тому же и плохо воспитан. Хорошо воспитанные люди уделяли одинаковое внимание и рису, и закускам, не выказывая при этом суетной поспешности. Но самые достойные сначала съедали весь рис, а после брали что-то из закусок, чтобы их вкус завершил трапезу. К таким Нобунага располагался особо…

К чему мы вспомнили эту старинную историю, похожую на притчу? К тому, что рис съеден и настало время закусок. Пора поговорить о японской сексуальной культуре. К сексу японцы относятся без присущей западным народам стыдливости, поскольку в синтоизме секс не считается чем-то греховным и постыдным. Да и как может считаться греховным занятие, ведущее к продолжению рода человеческого? Если бы наши предки вдруг прекратили заниматься сексом, то Японские острова обезлюдели бы… Но при всем позитивно-поощрительном отношении к сексу у японцев не принято выставлять свою сексуальную жизнь напоказ, поскольку она относится к категории интимного, сокровенного. Но в беседе с близкими друзьями японец запросто может сказать нечто вроде: «Я настолько соскучился по жене за время командировки, что в первую ночь после нашей встречи мой дракон четырежды наведывался в ее пещеру!» «О, да ты просто ван драконов!» – одобрительно заметит друг и разольет по чашкам очередную порцию саке.

Давайте обратимся к «Записям о деяниях древности», а именно – к тому месту, в котором рассказывается о том, что последовало за появлением первого острова Оногородзима:

«На этот остров [они] спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут спросил [Идзанаги] богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру: “Как устроено твое тело?”; и когда так спросил – “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло”, – ответила. Тут бог Идзанаги-но микото произнес: “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну как, родим?” Когда так произнес, богиня Идзанами-но микото “Это [будет] хорошо!” – ответила… Всего богом Идзанаги-но ками и богиней Идзанами-но ками, обоими богами вместе рожденных островов – четырнадцать островов, богов – тридцать пять богов».

Да – сотворение мира в синтоизме выглядит весьма прозаично. Но зато как прекрасен этот мир! Недаром же сам Дзимму восхищался им с холма Попома-но вока…

Нагота не была у японцев табуированной. В жару крестьяне работали на полях в одних лишь набедренных повязках-фундоси, общественные бани не разделялись на мужские и женские, прилюдное кормление ребенка грудью не воспринималось окружающими как нечто бесстыдное, ведь естественность не может быть бесстыдной. Но ходить полуголыми или давать ребенку грудь на глазах у окружающих позволяли себе только представители низших слоев общества. Самурай, или, скажем, учитель, уважаемый человек, не мог выйти на улицу в фундоси, это означало бы потерю лица.

Известный философ и культуролог Такэси Умэхара (1925–2019), возглавлявший Киотский городской университет искусств и Международный исследовательский центр японоведения (Нитибункан), писал в своих работах о том, что поклонение сексу лежит в основе японской культуры. Надо признать, что Такэси-сан был прав, но с одним уточнением – при всем том, в отличие от Запада, у японцев напрочь отсутствовала эстетика обнаженного тела, которым не принято было любоваться. Любовные отношения тоже никогда не были одной из главных тем для японских авторов (имеется в виду именно описание любовных отношений как таковых, а не танка или хайку на тему любви). Исключение составляет разве что написанная в X веке «Повесть об Исэ» («Исэ-моногатари»)[259]. Вот отрывок из нее:

«В давние времена жил кавалер. Даме, в которую был он влюблен, пук послав морской травы, сказал при этом:

“Если б любила меня ты,

легли б мы с тобой в шалаше,

повитом плющем.

И подстилкою нам

рукава наши были б…”».[260]

Изящество намеков крепко впечатляет – изя-щно обыгрывается созвучность «морской травы» и «подстилки»[261], а также привычка подстилать под себя снятые одежды во время любовных свиданий.

Читаем дальше:

«В давние времена – любовь одна почему-то прервалась, но все же от дамы – не забывала, что ль, она – пришли стихи:

“Хоть и горько мне,

но все ж тебя

забыть я не могу!

И ненавижу я,

и все ж люблю”.

Так сказала она, а кавалер: “Ах, вот как!” – подумав, сложил:

“Свиданий? – Их нет.

Все ж одно – наши души:

как струи в реке,

что островком разделены,

за ним – опять одно…”

Хоть так и сказал он, но в ту же ночь отправился и лег с нею на ложе. И, говоря о минувшем, о том, что грядет, кавалер:

“Если бы долгая ночь

осенью была длинна,

как тысяча долгих ночей, —

пусть восемь их будет, и все ж

буду ли я насыщен?”

А дама в ответ:

“Пусть долгая ночь

осенью и будет длинна,

как тысяча долгих ночей, —

не останется разве, что нам говорить,

когда птички уже запоют?”

И с большей любовью, чем прежде, стал к ней ходить кавалер».

Картины и скульптуры, изображающие обнаженные тела, составляют мощный пласт западного изобразительного искусства. В Японии же эротические гравюры сюнга[262] чаще всего можно было увидеть в «веселых домах», где они служили не столько для любования, сколько для создания определенного настроения. Мужчины могли коллекционировать сюнга или просто иметь дома несколько гравюр, но на виду их никогда не держали. Открытая демонстрация интереса к обнаженной натуре считалась не то чтобы стыдной, а просто не вполне уместной, свидетельствующей о приземленности натуры.

Любовники чаще всего изображаются на гравюрах-сюнга в одеждах, видны только гениталии (да и то не всегда), лица и ноги. Смысл сюнга заключался не в любовании обнаженным телом, не свойственном японцам вообще, а в создании определенного настроения или в получении нужных познанний.

В 2018 году писатель Харуки Мураками был номинирован на анти-премию Bad Sex in Fiction Award, присуждаемую британским журналом Literary Review за худшее описание секса в художественной литературе. Это описание было приведено в нашумевшей дилогии «Убийство Командора», первое издание которой вышло весьма впечатляющим не только по японским, но и по мировым меркам тиражом в один миллион триста тысяч экземпляров. «Моя эякуляция была жестокой и неоднократной, – пишет Мураками. – Моя сперма снова и снова изливалась из меня, наполняя ее вагину и делая простыни липкими. Я не мог ничего сделать для того, чтобы это остановилось. Мне казалось что, если так будет продолжаться и дальше, то я стану полностью опустошенным. Юдзу крепко спала на протяжении всего соития, не издавая ни звука, и даже мне казалось, что она не дышала. Но при этом ее влагалище сжалось вокруг моего корня, не желая его отпускать. Впору было подумать, что оно вознамерилось выцедить из моего тела все, что в нем было, до самой последней капли».

Харуки Мураками не просто хороший, а поистине гениальный писатель, признанный не только в Японии, но и во всем мире (впрочем, японцы иногда упрекают его в чрезмерной увлеченности западной культурой). О стиле Харуки-сана можно сказать разное, ведь у каждого по поводу литературы существует собственное мнение, но ни у кого не повернется язык сказать, что этот писатель пишет свои тексты небрежно. Так почему же сцена любви описана им настолько плохо, что заслужила антипремию? Плохим описание выглядит лишь с точки зрения западного писателя, а на взгляд японца оно вполне приемлемо, в стиле сюнга. Ясно же, что соитие было бурным, и именно это хотел донести до своих читателей автор. Если бы недавно нашумевшие «Пятьдесят оттенков серого» Э.Л. Джеймс были бы написаны японцем, то в тексте было бы много подобных описаний.

Кстати говоря, известный во всем мире цикл эротической манги Тосио Маэда «Уроцукидодзи»[263], породивший жанр хентая с тентаклями[264], берет свое начало от гравюры известного художника периода Эдо Кацусика Хокусая (1760–1849)«Ныряльщица и осьминоги», нарисованной в 1814 году. Спустя полтора с лишним века идея о щупальцах осьминогов, проникающих в женщину, родившаяся в голове гравера, была реализована мангака[265] – вот еще пример бережного и внимательного отношения к собственному культурному наследию. Заметим кстати, что в сёгунате Токугава самураям запрещалось посещать публичные дома – таким образом сёгуны стремились укрепить нравственные устои в самурайских семьях, служивших опорой их власти. На деле этот запрет не соблюдался. Самураи одевались, как торговцы, брали вместо мечей танто[266] и шли развлекаться, ведь природному зову очень сложно противостоять. Многие современные японки склонны смотреть сквозь пальцы на «шалости» своих мужей, посещающих публичные дома, но при этом наличие у мужа постоянной любовницы воспринимается крайне негативно, ведь проститутки «всего лишь» развлекают мужчин, а любовницы уводят их из семей. В былые времена попытка забрать гейшу из заведения ради совместной жизни расценивалась обществом как проявление постыдной слабости, недостойной мужчины, а саму гейшу обвиняли в нарушении долга, ведь избравшие один путь не имеют права идти по другому. Нередко любовь гейши и ее клиента заканчивалась двойным самоубийством синдзю – надежды на счастье в следующей жизни выглядели привлекательнее существования в качестве изгоев общества.

По поводу пути, который избирали для себя женщины, нужно сказать вот что. В традиционном представлении японцев их жены не выступали в качестве соблазнительных партнерш, и вообще отношение мужа к жене было лишено эротической окраски. Жене полагалось быть добропорядочной, хозяйственной, заботливой. Жены рожали детей и воспитывали их, пока мужья занимались своими мужскими делами. Путь жен – это путь порядочности и добродетели. На гравюрах сюнга не было принято изображать соития между мужем и женой, поскольку в них, по умолчанию, не содержалось ничего эротического – одна лишь рутинная обыденность бытия, имеющая своей целью прозаическое удовлетворение желания.

Те женщины, которые избирали для себя пути соблазнительности, становились проститутками или гейшами, они будили в мужчинах желание, им мужчины посвящали стихи, восхищались ими и из-за них могли пойти на самоубийство… Недаром же в конфуцианской традиции любовь считается пагубной страстью, толкающей человека на необдуманные поступки и заставляющей забывать о долге. Чувства следует держать в узде, так, чтобы удовлетворение телесной страсти не сопровождалось бы «пожаром в душе».

В синтоизме брак по определению не имеет такого сакрального значения, как в христианстве, где во время обряда венчания брачующиеся заключают союз перед Богом и получают благословение свыше. Японский брак – это не божественный акт, а всего лишь результат договоренности между мужчиной и женщиной или между их семействами. Мода на заключение брака по христианским традициям, наблюдаемая в современном японском обществе, обусловлена желанием придать своему союзу больше значимости, сделать знаменательный день более торжественным. Интерес, проявляемый к христианству, не делает японца «вероотступником», точно так же, как и интерес, проявляемый к буддизму. Иитоко-дори с японцами всегда, и этого у них никому не отнять!

Согласно древним китайским представлениям, которые были переняты японцами, для того чтобы занятия сексом оказывали благоприятное влияние на организм, мужчинам следовало контролировать семяизвержение. В старину люди верили, что в оплодотворяющем семени содержится жизненная энергия, запасы которой далеко не безграничны. Тот, кто не бережет свое семя, не бережет свою жизнь. И если в возрасте двадцати лет можно позволить себе без ущерба для здоровья одно семяизвержение в четыре дня, то в сорок лет это можно делать лишь раз в десять дней, а после шестидесяти семя лучше вообще не тратить, поскольку жизнь и так утекает сквозь пальцы. Для удержания семени требовались воля и специальные практики вроде сочетания глубокого дыхания со сдавливанием «нефритового стержня» пальцами.

Но вернемся к гейшам… На Западе гейш часто считают «утонченными проститутками», но ставить знак равенства между двумя этими категориями женщин «для развлечения» нельзя. Гейша не является проституткой в прямом смысле этого слова, и об этом в первую очередь свидетельствуют разные манеры завязывания поясов. Проститутка-юдзё[267] завязывает пояс спереди простым узлом, поскольку ей то и дело приходится развязывать его, чтобы обслужить очередного клиента. Пояс гейши завязывается сложным узлом сзади, и делает это служанка. Проститутка торгует своим телом, а гейша обеспечивает своим клиентам приятное времяпрепровождение, в которое секс не входит. Гейшам запрещено оказывать клиентам сексуальные услуги за деньги, поскольку это нарушает права юдзё. Но если клиент нравится гейше, то она может вступить с ним в близкую связь, однако при этом гейше не следует претендовать на исключительность и пытаться перейти в категорию жен.

Кацусика Хокусай. Дома – сцена из повседневной жизни

В японском языке существует понятие «онсэн-гейша» («гейша на горячих источниках»). Онсэн – это не только горячие источники, но и сложившаяся вокруг них инфраструктура развлечения. Сложилось так, что работающие на источниках девушки и развлекают, и ублажают гостей, причем считается, что и то и другое они делают не самым лучшим образом – сказывается отсутствие узкой специализации. Если у вас нет сейчас возможности посетить онсэн, но вам хочется погрузиться в эту уникальную атмосферу, то в этом может помочь писатель Ясунари Кавабата, написавший знаменитый роман «Снежная страна», в котором рассказывается о любви между столичным бездельником средних лет и «девушкой с источников». В отличие от Харуки Мураками Кавабата говорит о сокровенном изящно, без излишней прямоты, предпочитая жирным линиям тонкие штрихи.

«Когда Комако заиграла [на сямисэне] третью вещь, “Миякодори”, Симамуре уже не казалось, что он покрывается мурашками, возможно, из-за кокетливой нежности этой пьесы, и он умиротворенно, не отрывая глаз, смотрел на Комако. И он проникся к ней благодарным ощущением близости. Ее возбужденное лицо сияло таким оживлением, словно она шептала: "Я здесь". По ее губам, влажным и изящным, как свернувшаяся колечком пиявка, казалось, скользил отраженный свет даже тогда, когда они смыкались, и было в этом, как и в ее теле, что-то зовущее и соблазнительное. Ее удивительные глаза, прочерченные прямо, как по линейке, под невысокими дугами бровей сейчас блестели и смотрели совсем по-детски. Ее кожа, без пудры, словно бы обретшая прозрачность еще там, в увеселительных кварталах столицы, а здесь подцвеченная горным воздухом, была свежа, как только что очищенная луковица, и прежде всего удивляла своей чистотой.

Комако сидела выпрямившись, в строгой позе, и более чем когда-либо выглядела по-девичьи. Она сыграла по нотам еще одну пьесу – “Урасима”, сказав, что эту вещь она сейчас как раз разучивает. Кончив игру, молча засунула плектр под струны и, переменив позу, расслабилась.

И внезапно повеяло от нее вожделением…»[268]

Взглянуть на мир гейш изнутри дают возможность мемуары Накамура Кихару (1913–2004), которую от рождения звали Ямамото Кадзуко. В шестнадцатилетнем возрасте, то есть будучи уже взрослой, поскольку в Японии возраст сексуального согласия с 1907 по 2023 год равнялся тринадцати годам, а затем был повышен до шестнадцати, Кадзуко стала гейшей и трудилась на этом поприще одиннадцать лет, которые у японцев считаются лучшими годами в жизни женщины. Затем она вышла замуж и уехала с мужем в Калькутту, развелась, вернулась в Японию, где вышла замуж повторно, а в 1956 году снова развелась и уехала в США, где выступала в роли консультанта по вопросам, связанным с жизнью гейш. В 1983 году она написала свою «Биографию гейши из Эдо»[269].

«Особенно меня потрясла история Тиёумэ, бывшей значительно старше меня и покончившей с собой из-за любви, – вспоминает Накамура Кихару. – Она умерла в своем роскошном танцевальном кимоно вместе с гениальным пианистом Кондо Хакудзиро, после того как исполнила танец адзума[270]. Оба тела были связаны красным крепдешиновым поясом, словно не хотели расставаться, и действительно, у них было такое умиротворение на лицах, будто они просто спят. Тогда для меня смерть от любви представлялась исполнением всех страстных томлений. И я постоянно твердила, что более всего жажду умереть от любви.

“Эта девочка говорит воистину пугающие вещи”, – смеялись все при этом.

Порой при мысли о Тиёумэ у меня начинало биться сердце, тревожимое неизъяснимой красотой самоубийства из-за любви, и я неизменно спрашивала себя, встретится ли когда-нибудь в моей жизни человек, которого я могла бы так полюбить…»[271]

Вплоть до ХХ века японцы не ожидали от своих жен сохранения девственности до свадьбы. Напротив, женщина, уже познавшая любовь и кое-чему научившаяся, выглядела в глазах женихов предпочтительнее той, которая ничего не знала и не умела. Но девственность была ценным товаром на рынке сексуальных услуг, и стоила она высоко. Вот что писала по этому поводу Кихару:

«– Даже для образованной гейши очень важно, кто возьмет ее в жены, – многозначительно начала она[272]. – Если женщина желает стать известной гейшей, то следует брать в расчет лишь министра либо крупного промышленника, который мог бы при некотором везении стать моим покровителем. Тем самым мое будущее было бы полностью обеспечено. Ну а если не получится, то я по меньшей мере могла бы хвалиться тем, что невинности лишил меня министр такой-то. Если же первым окажется ничего не значащий человек, то это ровным счетом ничего не принесет.

Так терпеливо растолковывала она мне, сколь важно, оказывается, отдаться в первый раз видной особе.

– Ты находишься в ином положении, нежели другие ученицы, ибо у тебя нет никаких долгов, и ты можешь не унижаться перед работодателем. Однако, если хочешь стать настоящей гейшей, не следует упускать удобного случая, если тот подвернется. Это было бы тебе на благо.

Во время этого разговора я впервые осознала, что понятие "потеря невинности", которое вовсе не было новым для моего слуха, на этот раз касалось непосредственно меня.

Наша хозяйка затем поведала, что я очень приглянулась министру железнодорожного транспорта Мицути Тюдзо, и тот не прочь сделать меня женщиной.

– Кихару-тян, у тебя еще нет покровителя. Одна пожилая гейша из администрации уже заметила, что ты пока не строишь никаких планов. Я полагаю, что тебе, по крайней мере в отношении лишения невинности, следует предпочесть видного человека.

Тогда царило мнение, что самой заметной персоной является министр…

– Ты ведь понимаешь, что я хочу тебе сказать, не так ли? – настойчиво интересовалась хозяйка.

И хотя я согласно кивала и покидала комнату, выражая на лице полное понимание, в действительности же далеко не была убеждена в том, что лишение девственности министром или кем-то еще имеет особое значение или даже необходимо, чтобы стать прославленной гейшей».

И вот еще одно интересное воспоминание Накамура Кихару:

«Другой особенностью [мира гейш] была гёкудай, “плата за драгоценный камень”, означающая гонорар гейши, известный в Кансай еще как ханадай, “плата за цветы”. У гейш была повременная оплата, и поэтому их гонорар раньше называли осэнкодай, “плата за ароматичные курительные свечи’. Тогда не было часов, и само время свидания определялось количеством сгоревших курительных свечей. Молодых девушек тринадцати-четырнадцати лет называли хангёку, “полудрагоценный камень”. Гейша зарабатывала пять тысяч йен в час, хангёку же – две с половиной тысячи, отсюда и прозвище “полудрагоценный камень”. Между прочим, в 1930 году за один доллар США давали две японские иены, а в 1935 году курс вырос до двух иен и семидесяти сенов»[273].

Так что зарабатывали гейши и их помощницы весьма неплохо, правда, бóльшая часть этих денег доставалась оками-сан.

Вернемся ненадолго в прошлое. Классическим отражением былой свободы японских нравов является «Песня, сложенная в день Кагахи при восхождении на гору Цукуба» из «Собрания мириад листьев».

В период Эдо, а возможно, и раньше, в крестьянской среде существовала традиция ёбаи[275], ночных посещений незамужних девушек молодыми мужчинами. Раздевшись догола, дабы его не приняли за ночного вора, парень проникал в комнату девушки и занимался с ней любовью, если, конечно, она была согласна на это. Незваному гостю следовало уйти до рассвета, чтобы случайно не встретиться с кем-то из родных девушки. Здесь действовало старинное правило – «то, чего не видел, не было». Разумеется, в домах с тонкими перегородками звуки любовного соития были хорошо слышны, но родители девушки притворялись крепко спящими, радуясь в душе тому, что их дочь пользуется популярностью. Куда хуже было бы, если бы девушку по ночам никто не посещал, тогда ее шансы на замужество сводились к нулю. В каждой местности существовали свои обычаи. Где-то посещать девушек дозволялось только односельчанам, а где-то возможностью приятно скоротать ночку могли воспользоваться и чужаки. Посещения не обязывали ни к чему ни парней, ни девушек, а просто позволяли «снять напряжение» и сделать хороший выбор. И вот еще о чем следует упомянуть – моногамный брак стал следствием нового времени, берущего отсчет с реформ Мэйдзи, а первым из императоров, имевших только одну жену, стал император Тайсё, прадед нынешнего императора Нарухито. В старину императоры могли иметь сколько угодно наложниц или младших жен в придачу к старшей жене, но сёгун Токугава Иэясу, озабоченный всемерным сокращением расходов на содержание императорского двора, ограничил число императорских наложниц двенадцатью дамами.

Молодые невинные девушки привлекали мужчин во все времена, ибо очарование молодости поистине безгранично, недаром же в народе говорят, что «в юности и великанша красавица»[276]. В современной Японии образ школьниц, которые на самом деле могут таковыми и не являться (особенно с учетом предпринятого в 2023 году повышения возраста сексуального согласия до шестнадцати лет), эксплуатируется весьма усердно и является отличительной чертой массовой культуры. Существуют заведения, персонал которых одет, как школьницы, и ведет себя соответствующе. Термин «йоши кошей» («старшеклассница») широко используется в индустрии развлечений, но установленные законом возрастные ограничения при этом не нарушаются, просто взрослые женщины изображают из себя юных девушек. Смысл происходящего объясняется традициями, согласно которым слово «старший» является синонимом слова «главный». Пребывая в обществе условных «старшеклассниц», японец, который на работе «встроен» в жесткую иерархическую систему, а дома – в не менее жесткую систему семейных установок, наконец-то получает возможность расслабиться и ощутить себя хозяином положения. Дело в ощущении морального комфорта, а не в чем-то ином.

Кацусика Хокусай. В лодке – сцена из повседневной жизни

Наряду с термином «йоши кошей» существует термин «сёдзё», которым принято обозначать школьниц в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Образ сёдзё, благочестивых и открытых новым веяниям, появился в период Мэйдзи, когда японское правительство сильно нуждалось в образах, олицетворявших просвещенную новую эпоху. Со временем образ новых веяний трансформировался в образ идеальной женщины, которому удалось благополучно пережить потрясения послевоенной поры. В наше время этот образ получил просто-таки культовое признание во всем мире, наравне с образами самураев и гейш, классики японской культуры. Что ж – у каждого времени свои кумиры, надо лишь правильно понимать их сущность.

Подведем итог всему сказанному. При всем благоприятном отношении к сексу, свойственном японским традициям, в жизни японцев секс не играет основополагающей и жизнеутверждающей роли. Да – правильно организованный секс важен и полезен для здоровья, но не с него начинается жизнь японца и не на нем она заканчивается. Японские мужчины, на первый взгляд, находятся в более выгодном положении, поскольку общество не осуждает их за «мелкие интрижки, которые не приводят к крупным последствиям», но и у женщин есть определенная свобода, которой они успешно пользуются, правда, без лишней огласки.

Этим изящным хайку Нисиямы Сёина (1605–1682), который первым начал использовать в своих стихотворениях «низкую» разговорную речь, хочется завершить предпоследнюю главу нашего повествования.

Вам кажется, что вы уже знаете о японцах и японском менталитете все, что только можно узнать?

Это не совсем так. Кое-что важное пока еще остается за рамками нашего повествования, да и вообще рассказать о японцах в одной книге невозможно, слишком уж непроста японская нация. Книга, которую вы заканчиваете читать, это всего лишь начало, приглашение к более детальному знакомству, которое, при наличии интереса, может стать поистине безграничным и бесконечным.