В Первой мировой войне Япония выступала на стороне Антанты, союза Великобритании, Франции и России, которому противостоял союз Германии, Италии и Австро-Венгрии. Напряженные отношения с Великобританией, вызванные борьбой за контроль над Китаем, могли бы заставить Японию выступить на другой стороне, но решение было принято после тщательной оценки возможностей и перспектив. Японии было важно выступить на стороне потенциальных победителей для того, чтобы извлечь из войны как можно больше пользы. По итогам войны Япония получила контроль над восточной китайской провинцией Шаньдун, прежде находившейся в сфере германских интересов, а также над островами в Тихом океане, прежде принадлежавших Германии. Под нажимом США и Великобритании в 1922 году Шаньдун пришлось вернуть Китайской республике[243]. Можно сказать, что шаньдунский вопрос предопределил участие Японии в следующей мировой войне на стороне Германии и Италии, поскольку британцы с американцами показали себя ненадежными союзниками. Но, так или иначе, Япония оказалась в числе стран-победительниц, и это обстоятельство еще сильнее укрепило дух японцев и их уверенность в собственной исключительности.

1 сентября 1923 года на острове Хонсю произошло землетрясение, получившее название Великого землетрясения Канто, поскольку регион Канто[244] пострадал от него сильнее всего. В заливе Сагами цунами, вызванное землетрясением, смыло прибрежные городки и деревни. Магнитуда наиболее сильных толчков, которых за двое суток произошло более трехсот пятидесяти, составляла 8,3. То, что не было разрушено сотрясением земли, уничтожили пожары. Землетрясение унесло жизни ста восьмидесяти тысяч человек и оставило без крова более миллиона японцев. Сто двадцать третий император Тайсё, сын императора Мэйдзи, находился в Никко[245] вместе с семьей и двором. Никко беды обошли стороной, что было объяснено покровительством Аматэрасу-о-миками, а само землетрясение расценили как наказание богов за пренебрежение традиционными ценностями и низкопоклонство перед Западом. 10 ноября 1923 года вышел императорский манифест, призвавший японцев отказаться от «роскоши, удовольствий, ропота и пагубных привычек» и всемерно укреплять «здоровый дух японской нации».

В результате «укрепления здорового духа» ведущую роль в государственной политике начали играть консерваторы, среди которых было много военных. Император Тайсё из-за перенесенного менингита был неспособен к правлению, и его сын Хирохито, будущий император Сёва, исполнял при отце обязанности регента, а в конце декабря 1926 года взошел на престол. Согласно давней японской традиции, власть Хирохито была номинальной, а за то, чтобы диктовать императору свою волю, боролись либералы, возглавляемые Цуёси Инукаи, и консервативно настроенные военные. В декабре 1931 года Инукаи стал премьер-министром Японии, но уже 15 мая 1932 года он был застрелен заговорщиками из флотских офицеров. Одиннадцать убийц Цуёси предстали перед военным трибуналом, который вынес им крайне мягкий приговор – по нескольку лет лишения свободы. Петицию, оправдывавшую действия убийц, подписали триста пятьдесят тысяч японцев, причем в доказательство искренности люди подписывались своей кровью. Но сильнее петиции на общество подействовало заявление одиннадцати юношей из города Ниигата[246], которые вызвались быть казненными вместо заговорщиков. Японское общество демонстрировало солидарность с теми, кто действовал ради «укрепления императорской власти и торжества японского духа». Сплотившись вокруг престола, сыны Ямато готовились утвердить свою власть над всей Азией…

1 марта 1932 года на территории трех северо-восточных китайских провинций, занятых японской армией, было создано государство Маньчжоу-го, номинальным правителем которого стал последний император династии Цин Айсиньгёро Пуи (1906–1967), лишившийся престола в 1912 году, но на самом деле всеми делами в этом марионеточном государстве заправляли японцы. Маньчжоу-го рассматривалось японскими генералами в качестве плацдарма для завоевания Северного Китая и Монголии.

Во второй половине тридцатых годов прошлого столетия с подачи главы военного министерства генерала Хисаити Тэраути был взят курс на создание «тотального государства», которое позволит осуществить «тотальную мобилизацию» японского народа для ведения победоносной войны. Одновременно с этим началось сближение Японии с нацистской Германией. 25 ноября 1936 года в Берлине было подписано «Японо-германское соглашение по обороне от коммунизма», которое, в первую очередь, стало альянсом против Советского Союза, а в более широком смысле и против других общих врагов. Годом позже к этому соглашению присоединилась фашистская Италия.

В конце июля 1937 года началась очередная война с Китаем, в которой первые успехи японской армии были весьма впечатляющими – 28 июля японцы заняли Пекин, а 30 июля – Тяньцзинь[247]. Но вскоре война, которую японское командование рассчитывало победоносно завершить к концу 1937-го – началу 1938 года, «забуксовала» и растянулась до 1945 года, чтобы закончиться отнюдь не победоносно. Таким образом, перед Японией встала перспектива войны на два фронта в грядущем мировом противоборстве – с Китаем и Советским Союзом.

27 сентября 1940 года в Берлине представителями Японии, Германии и Италии было подписано соглашение о военном союзе, вошедшее в историю под названием Тройственного пакта. Первая статья этого документа провозглашала, что «Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе», а во второй статье говорилось о том, что Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии. Раздел мира на бумаге был совершен, осталось воплотить написанное в жизнь. Японцы были настроены настолько воинственно, что верили в свою победу, невзирая на обстоятельства, которые складывались не лучшим образом. Советские войска сорвали планы Гитлера по блицкригу[248], китайцы продолжали сопротивление, а Соединенные Штаты подписали с Великобританией антияпонское соглашение о совместной обороне западного полушария. Расклад сложился не в пользу Японии, у которой к двум фронтам добавлялся третий – американский, но останавливаться было невозможно, а кроме того, японский генералитет надеялся на скорую победу Германии над Советским Союзом. Сделав ставку на внезапность, японцы нанесли 7 декабря 1941 года удар по главным военным базам США и Великобритании в Тихоокеанском регионе. В гавани Пёрл-Харбор на гавайском острове Оаху было уничтожено восемь линкоров, шесть крейсеров, один эсминец и около трехсот самолетов. Прочие удары были не менее сокрушительными. 2 января 1942 года японские войска захватили филиппинскую столицу Манилу, а в феврале того же года – Сингапур, нефтеносную Суматру и остров Бали, превратившийся в крупную авиационную базу. Масштабные успехи были достигнуты с минимальными потерями. Впору было поверить, что японцам помогают Аматэрасу и другие боги. Собственно, все в это и верили. Боевой дух японской нации был крепок, как никогда, перед лицом побед отступали и былые невзгоды, и лишения, вызванные войной, но…

Но 15 августа 1945 года император Хирохито обратился к нации по радио и объявил о капитуляции Японии, которая была официально оформлена актом, подписанным 2 сентября на борту американского линкора «Миссури», находившегося в Токийском заливе. Капитуляции предшествовала атомная бомбардировка городов Хиросима (6 августа 1945 года) и Нагасаки (8 августа 1945 года). А 9 августа, выполняя свои союзнические обязательства, войну Японии объявил Советский Союз…

Это была преамбула, а теперь давайте обратимся к отрывку из «Опоздавшей молодежи» Оэ Кэндзабуро (речь идет о молодежи, опоздавшей на войну), в котором автор передает чувства своего героя-шестиклассника, вызванные известием о капитуляции Японии:

«Проиграли войну – вранье! Директор и учительница с ума посходили. Его величество император выступил по радио – вранье, вранье все это. Я иду, всхлипывая, по утопающей в солнце спортивной площадке. Я ощущаю себя одиноким, по-настоящему одиноким. И это ощущение возникает не потому, что я один на залитой солнцем спортивной площадке – мне представляется, что я в полном одиночестве глубокой ночью бреду по огромной, бескрайней пустыне: эту страшную картину я часто вижу во сне, и это все – сон. Вранье все это… Проиграли войну – вранье, вранье все это. Его величество император выступил по радио – вранье! А если это правда, что станет с теми, кто погиб на войне? Что станет с теми, кто умер в тылу? Ведь тогда мой отец сгниет, как труп обыкновенного червяка или собаки, и его душа уже не будет жить вечно. И я тоже не смогу умереть за Его величество императора и подохну как собака. Мне страшно, мне тошно, тошно, тошно. Пусть говорят, что мы проиграли войну. Даже если это правда, наверно, найдутся люди, которые не согласятся с этим и будут сражаться до конца. И я буду одним из тех, кто вместе с этими храбрецами не признает, что война проиграна. Я не верю, что война проиграна, не признаю, что война проиграна. Я буду жить так, точно ничего не случилось и война продолжается».

На деле жить так, точно ничего не случилось, было невозможно. Поражение в войне привело к крушению традиционного мировоззрения японцев, привыкших к мысли о собственной исключительности, которую обеспечивало им божественное происхождение их самих и правящего императорского дома.

1 января 1946 года император Хирохито под нажимом американских оккупационных властей издал Императорский рескрипт об устроении новой Японии и Императорский рескрипт о восстановлении нации. На западе два этих документа принято называть «Декларацией о человеческой природе», на том основании, что якобы в них император отрекся от своего божественного происхождения. Соответствующая фраза переводится на западные языки примерно с таким смыслом: «связь между нами и нашим народом основана на взаимном доверии и привязанности, она не зависит от мифов и не определяется ложным представлением о божественной природе императора».

На самом деле ничего подобного в рескриптах не говорится. Да, американцы требовали от императора Хирохито отречения от божественной природы, а следующим шагом, по расчетам наиболее радикальных американских политиков, должно было стать отречение императора от престола и превращение Японии в республику. Но те, кто составлял текст рескриптов, сумели сделать это таким образом, чтобы перевод устроил американцев, а оригинал при этом не сказался на почтении японцев к императорскому дому. Да здравствуют иероглифы, смысл которых глубок и неоднозначен, а комбинации их порой настолько сложны для понимания, что нуждаются в толковании!

Императорский дом спас японцев, оставаясь для них олицетворением старинных традиций и японского духа, а японцы спасли императорский дом, потому что их преданность тэнно в конечном итоге заставила американцев отказаться от идеи превращения Японии в республику.

Императорский дом устоял, но многие понятия, составлявшие основу японского менталитета, были нивелированы. «Заморские варвары», оккупировавшие Японию, постоянно и повсеместно демонстрировали японцам свое превосходство, которое невозможно было оспорить, ведь победители всегда превосходят побежденных хотя бы по силе. Оккупационные власти развернули реформы, направленные на ликвидацию авторитаризма во всех сферах общественной жизни и насаждение в японском обществе элементов американской культуры. Могли ли японцы в 1940 или 1941 году представить возможность чего-то подобного? Японское общество оказалось на краю пропасти, на грани нравственной дезориентации и потери национального самосознания. Дух Ямато был объявлен «милитаристским», благородные самураи стали объектом карикатур в американской прессе, а великие традиции старины оккупанты называли «дикарскими пережитками».

Настала пора ознакомиться с отрывком из «Золотого храма» Юкио Мисимы, который за рубежом считается самым популярным произведением японской литературы. Речь идет о 15 августа 1945 года, когда император Хирохито объявил по радио о капитуляции Японии во Второй мировой войне.

«В тот вечер перед отходом ко сну мы долго читали сутры, молясь за здравие императора и за упокой душ погибших на войне. Все военные годы священникам различных сект и религий предписывалось проводить службы в обычных одеяниях, но сегодня Учитель обрядился в алую рясу, которая столько лет пролежала без применения… После молитв преподобный Досэн собрал всех нас у себя в кабинете и прочел лекцию.

Темой ему послужил коан[249] “Нансэн убивает котенка” из четырнадцатой главы катехизиса “Мумонкан”. Этот коан (встречающийся и в “Хэкиганроку”[250]: глава 63-я “Нансэн убивает котенка” и глава 64-я “Дзёсю возлагает на голову сандалию”) издавна считается одним из труднейших.

В эпоху Тан на горе Наньчуань жил знаменитый праведник Пуюаньчаньси, которого по имени горы прозвали Наньчуань (в японском чтении Нансэн). Однажды, когда все монахи обители косили траву, в мирном храмовом саду невесть откуда появился крошечный котенок. Удивленные монахи долго гонялись за пушистым зверьком и в конце концов поймали его. Разгорелся спор между послушниками Восточной и Западной келий – и те и другие хотели взять котенка себе. Увидев это, святой Нансэн схватил зверька и, приставив ему к горлу серп, сказал: “Если кто-нибудь сумеет разъяснить смысл этого жеста, котенок останется жить. Не сумеете – умрет”. Монахи молчали, и тогда Нансэн отсек котенку голову и отшвырнул труп.

Вечером в обитель вернулся Дзёсю, старший из учеников мудреца. Старец рассказал ему, как было дело, и спросил его мнение. Дзёсю тут же скинул одну сандалию, возложил ее на голову и вышел вон. Тогда Нансэн горестно воскликнул: “Ах, почему тебя не было здесь днем! Котенок остался бы жив”.

Вот, в общем, и вся загадка. Самым трудным считался вопрос, почему Дзёсю возложил на голову сандалию. Но, если верить разъяснениям преподобного Досэна, в коане не таилось ничего такого уж головоломного.

Зарезав котенка, святой Нансэн отсек наваждение себялюбия, уничтожил источник суетных чувств и суетных дум. Не поддавшись эмоциям, он одним взмахом серпа избавился от противоречий, конфликтов и разлада между собой и окружающими. Поступок Нансэна получил название “Убивающий меч”, а ответ Дзёсю – “Животворящий меч”. Возложив на голову толь грязный и низменный предмет, как обувь, Дзёсю безграничной самоотреченностью этого акта указал истинный путь Бодисатвы.

Истолковав таким образом смысл коана, Учитель закончил лекцию, о поражении в войне не было сказано ни слова. Мы сидели, совершенно сбитые с толку. Почему сегодня, в день краха Японии, настоятель выбрал именно этот коан?..

Не могу сказать, чтобы я особенно переживал из-за нашего поражения в войне, но довольное, торжествующее лицо Учителя видеть было неприятно»[251].

Патриотизм Юкио Мисимы и его приверженность японским традициям ни у кого не вызывают сомнений. В 1968 году Мисима основал патриотическое ополчение Татэнокай («Общество щита»), которое содержал за собственный счет. Название «Татэнокай» служило отсылкой к стихотворению Имамацурибэ Ёсоу из числа «Одиннадцати песен пограничных стражей», включенных в древнюю поэтическую антологию «Манъёсю»:

25 ноября 1970 года Мисима и четверо его ополченцев проникли на военную базу в центре Токио и взяли в заложники ее командира. Своей пламенной речью Мисима попытался побудить солдат и офицеров к восстанию, целью которого должна была стать отмена Конституции 1947 года. Согласно этой конституции, на деле являвшейся исправленным текстом Конституции 1890 года, император является «символом государства и единства народа», не наделенным «полномочиями, связанными с осуществлением государственной власти». Мисима называл Конституцию 1947 года «конституцией поражения» и надеялся на то, что ее отмена укрепит престиж императорской власти и поспособствует восстановлению принципов кокутай. Однако военные не откликнулись на призыв, и Мисиме пришлось совершить сэппуку.

Свою программу действий Мисима изложил заранее в романе «Несущие кони», второй части тетралогии «Море изобилия», ставшей вершиной его творчества.

«Целью настоящего плана является возмущение спокойствия в столице, принятие приказа о введении чрезвычайного положения и помощь в формировании на его основе нового правительства. Мы готовим почву для реформ, демонстрируем, как действиями минимального числа людей достигается максимальный результат, мы верим, что у нас есть единомышленники, которые по нашему призыву поднимутся по всей стране; мы станем разбрасывать с самолета листовки, агитируя за то, чтобы император поручил командование принцу Тонну, будем стремиться, чтобы эта агитация скорее дала нужный результат. С принятием приказа о введении чрезвычайного положения наши обязанности заканчиваются, и, независимо от успеха или неудачи нашего дела, до утра следующего дня все мы совершаем харакири.

Великая цель обновления Мэйдзи состояла в том, чтобы возвратить императору всю полноту политической и военной власти. Главная цель нынешнего обновления, обновления Сева, заключается в том, чтобы подчинить непосредственно императору финансовый рынок и производство, вырвать из сознания людей идеи западноевропейского, потребительского капитализма и коммунизма, спасти народ от нищеты и добиться воцарения лидера, исповедующего монархизм.

Для возмущения спокойствия мы прежде всего взорвем во всех районах города электрические подстанции, убьем под покровом ночи финансовых и промышленных воротил… одновременно захватим и подожжем Японский банк – ядро японской экономики, а на рассвете соберемся на площади перед императорским дворцом и все вместе совершим харакири. Однако если собраться всем вместе для последнего акта будет невозможно, каждый может проделать это в одиночку и в том месте, где это будет возможно»[253].

Пример Юкио Мисимы показывает, что, несмотря на все старания оккупационных властей, японский дух не был сломлен и старые традиции не были забыты. Хотя, конечно, поднятие мятежа в 1970 году ничего хорошего Японии не принесло бы. Это первое.

И второе. Произведения выражают мнения и взгляды своих авторов, но при этом главные герои далеко не всегда мыслят и поступают так, как автор. Мидзогути, герой «Золотого храма», пытается найти свое место в буддийском мире. «Хочу оговорить особо, что означало для меня наше поражение в войне, – говорит он. – Я не воспринимал его как освобождение. Нет, только не освобождение. Для меня конец войны означал возвращение к вечному, неизменному, к каждодневной буддийской рутине монашеской жизни. С первого же дня мира возобновился заведенный веками распорядок: “открытие закона”, “утренний урок”, “утренняя каша”, “наказы”, “постижение мудрости”, “спасительный камень”, “омовение”, “открытие подушки”».

Кацусика Хокусай. Две знатные женщины в сопровождении слуг с багажом переходят мост – сцена из повседневной жизни в сельской местности в эпоху Эдо

Мидзогути совершенно не похож на Мисиму. Мидзогути сжег Золотой храм Кинкакудзи в Киото, свой прекрасный идеал, а сам продолжил жить. Юкио Мисима «сжег» себя и унес с собой свои идеалы… Но зачем в произведении, являющемся поиском ответа на вопрос «Можно ли жить без прекрасного?» автору понадобилось описывать вечер 15 августа 1945 года в буддийской обители и приводить непонятную притчу о зарезанном котенке? И насколько здесь к месту упоминать о том, что для главного героя «конец войны означал возвращение к вечному, неизменному, к каждодневной буддийской рутине монашеской жизни»? Для того чтобы выставить Мидзогути «плохим» японцем, для которого высокие национальные идеалы – пустой звук? Или для того чтобы показать, насколько буддийские монахи могли отрешаться от всего мирского?

Все гораздо сложнее. Мисима японец, и он пишет, как положено писать японскому автору, – на что-то важное намекнет, о чем-то упомянет вскользь, а что-то «впишет» между строк. И обезглавленный котенок здесь очень даже к месту. «Только отрешившись от всего суетного и встав на путь самоотречения, мы, японцы, смогли сохранить то, что нам дорого, – говорит своим читателям Мисима. – В вечном и неизменном мы обрели спасение, а стойкость черпали из повседневной рутины бытия, ведь тому, кто занят делом, некогда страдать». Казалось – где «Золотой храм» и где внутренний послевоенный конфликт? А вот же…

Выражаясь простым языком, потерпев поражение вместо победы, которая казалась такой близкой, японцы стиснули зубы и продолжили заниматься своими делами, поскольку все, что бы они ни делали, делалось во имя Японии и ради ее блага. Если становилось очень тяжело, они вспоминали о том, что в Токио сидит на престоле император Хирохито, сто двадцать четвертый в роду божественных правителей Японии… Формула стойкости проста – это верность и труд, помноженные на терпение.

Постепенно жизнь вошла в привычную колею, раны, нанесенные войной, зажили, а в менталитете японцев произошло важное изменение – отныне вместо Великой Японии они стремились создать Процветающую Японию. В конце концов покорить мир можно двумя путями – можно пытаться подчинить всех своей воле, а можно устроить у себя такую жизнь, чтобы все завидовали и старались подражать.

Кстати говоря, безоговорочно осуждаемая в западном мире зависть у японцев не является плохой по умолчанию – суть не в зависти, а в поступках, к которым толкает человека это чувство. Если, позавидовав какому-то выдающемуся человеку, например – мастеру рукопашного боя, человек начинает самоотверженно тренироваться (или как-то иначе прогрессирует в своем развитии, побуждаемый к этому завистью), то такую зависть можно только приветствовать, ведь все, что способствует совершенствованию, является благом. Ну а если из зависти человек начинает делать пакости другим людям, то о такой зависти ничего хорошего сказать нельзя. Зависть – всего лишь объективное сознание собственного несовершенства, ощущение неудовлетворенности собой, и ее окраска зависит от результатов, к которым она приводит. В послевоенном мире японцы завидовали героям древности, перед которыми расстилался путь, прямой, как полет стрелы, и ясный, как солнечный день. Эта зависть побудила потомков сделать свой путь таким же прямым и ясным, побудила их совершить японское экономическое чудо, не знавшее себе равных в истории человечества. А еще переосмысление итогов Второй мировой войны поспособствовало окончательному стиранию противоречий между сторонниками самурайского сёгуната и прямого императорского правления. Перед лицом американской культурной экспансии все былые раздоры отступили на второй план, а на первое место вышел дух Ямато.