Содержимое домашней библиотеки или папки «Книги» на компьютере или смартфоне может рассказать о человеке больше, чем склонен поведать он сам. Так же и знакомство с национальной литературой помогает узнать нацию, проникнуться ее духом. Древние хроники мы в этой главе рассматривать не станем, о них уже было сказано достаточно, да и «между строк» в них ничего не прочтешь, а начнем с таких классических произведений, как «Гэндзи-моногатари» и «Записки у изголовья».

Но сначала – два важных уточнения. Первое: японская художественная литература – это не только комиксы-манга, как впору подумать, зайдя в какой-нибудь европейский книжный магазин. Второе: ведущими особенностями японской художественной литературы являются пристальное внимание к деталям, глубина подтекста, преобладание иррационального над рациональным и чарующая простота, которую поверхностные люди могут принять за безыскусность в плохом смысле этого слова.

«Гэндзи-моногатари» («Повесть о Гэндзи») была написана в начале XI века знатной дамой Мурасаки Сикибу, служившей при дворе императрицы Сёси, супруги шестьдесят шестого императора Итидзё. В основу «Повести», состоящей из пятидесяти четырех объемных глав, положена история любовных похождений сына императора Гэндзи Хикару, разворачивающаяся на фоне жизни аристократического общества.

Личное имя Мурасаки Сикибу и точные даты ее жизни неизвестны, но известно, что она происходила из дома Фудзивара, и муж ее тоже носил эту фамилию. Скорее всего, Мурасаки работала над «Повестью» с 1001 по 1008 год. Кроме «Повести», Мурасаки оставила потомкам свое жизнеописание, созданное в лирическом дневниковом жанре никки.

«Гэндзи-моногатари» – литературный памятник, сохранивший для нас множество деталей периода Хэйан (794–1192), но главное его достоинство – не в его историчности, а в идеальном воплощении характерного для всей японской культуры эстетического принципа моно-но аварэ («печальное очарование вещей»). Суть моно-но аварэ трудно передать словами, ее нужно чувствовать на бессознательном уровне. Моно-но аварэ включает в себя и сознание быстротечности бытия, и умение наслаждаться каждым моментом жизни, и стремление проникать в скрытую сущность вещей и человеческих поступков, и способность видеть красоту во всех ее многообразных проявлениях… Моно-но аварэ – это ощущение полной гармонии с окружающим миром, ощущение, в котором сдержанная радость смешивается со светлой печалью. «Читал – и улыбался, отложил – и заплакал», – сказал о «Гэндзи-моногатари» упоминавшийся выше ученый Мотоори Норинага. Еще Норинага говорил, что хороших людей отличает от плохих способность ощущать моно-но аварэ – чувство сопереживания и любовь к людям. А знаменитый писатель Ясунари Кавабата (1899–1972), удостоенный в 1968 году Нобелевской премии по литературе «за мастерство рассказа, которое с не-обычайной чувствительностью выражает сущность японской души», сказал в своей речи по этому поводу следующее: «Когда любуешься красотой снега или красотой луны, когда очаровываешься красотой четырех времен года, когда пробуждается сознание и ты испытываешь благодатное чувство от встречи с прекрасным, тогда особенно сильно тоскуешь о друге, с которым хочется разделить радость». Короче говоря, созерцание красоты пробуждает в душе сильнейшее чувство сострадания и любви, и тогда слово «человек» звучит как слово «друг».

Вот два отрывка из «Гэндзи-моногатари», которые позволяют ощутить моно-но аварэ или хотя бы попытаться сделать это.

«Где-то закричал петух, и Тюнагону вспомнилась столица.

Прекрасен рассвет

В этом горном селенье,

Когда все живое,

Воспрянув от сна, вступает

В многоголосый хор… —

говорит он, а девушка отвечает:

– Думала я:

Даже птицы не залетают

В эти далекие горы,

Но горести мира сумели

И здесь меня отыскать…»[212]

Следующий отрывок длиннее и содержательнее. Если первый отрывок не пробудил желание прочесть «Гэндзи-моногатари» полностью, то после второго оно наверняка появится.

«Прошло еще немного времени, и год снова сменился новым. Однако здесь, в Оно, ничто не напоминало о весне. Скованная льдом река по-прежнему была безмолвна, и вид ее располагал к унынию. Мысли женщины все чаще устремлялись в прошлое, и хотя ей казалось, что она сумела окончательно изгнать из памяти образ человека, который сказал когда-то: “Но блуждала, тоскуя, душа…”

“Печально смотрю

На снег, сокрывший от взора

Горы и долы,

А сердце стремится невольно

К ушедшим в прошлое дням”, —

как-то написала она, по обыкновению своему, в промежутках между службами упражняясь в каллиграфии. “Целый год прошел с того дня, как я умерла для всех, – думала она, вспоминая прошлое. – Помнит ли меня кто-нибудь?”

Однажды им принесли первую зелень в грубой, некрасивой корзинке, и монахиня сказала:

– У горных вершин

По проталинам собирают

Первую зелень.

На нее гляжу, уповая

На будущий твой расцвет.

– По окрестным лугам,

Пробираясь в снегу глубоком,

Первую зелень

Я хотела бы для тебя

Собирать еще долгие годы, —

ответила женщина, и монахиня была растрогана до слез: “Неужели она действительно так думает?”»

Другим памятником хэйанской эпохи стали «Записки у изголовья» придворной дамы Сэй-Сёнагон, созданные в литературном жанре дзуйхицу[213], суть которого – «пишу все, что приходит на ум». Высшая ценность дзуйхицу заключена в его искренности. Рука, держащая кисть, следует за мыслями, не заботясь о том, насколько они литературны и достойны внимания.

«Весною – рассвет.

Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.

Летом – ночь.

Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные светлячки. Если один-два светляка тускло мерцают в темноте, все равно это восхитительно. Даже во время дождя – необыкновенно красиво.

Осенью – сумерки.

Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам – какое грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси, совсем маленькие с виду. Солнце зайдет, и все полно невыразимой печали: шум ветра, звон цикад…

Зимою – раннее утро.

Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый-белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли – так и чувствуешь зиму! К полудню холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо!»[214]

Так начинаются «Записки», автор которых служила при дворе императрице Тэйси, другой супруге императора Итидзё. Сэй-Сёнагон – это прозвище, а не имя. Писательница происходила из древнего обедневшего рода Киёвара, первый иероглиф в фамилии которых («清») на японском читался как «сэй». Сёнагон – это один из низших титулов придворных дам, так что Сэй-Сёнагон можно перевести как «придворная дама невысокого ранга, происходящая из рода Сэй (Киёвара)». Родилась Сэй-Сёнагон в шестидесятых годах Х века, а умерла в десятых годах века следующего, вот и все, что нам о ней известно, кроме мыслей и чувств, отраженных в «Записках».

При чем тут изголовье?

Во-первых, название было дано не автором, а потомками, так же, как и в случае с «Гэндзи-моногатари». Во-вторых, в изголовье кроватей в старину устраивали выдвижной ящик, в котором хранилось самое ценное, так что «Записки в изголовье» можно перевести как «Записки о сокровенном». Императрица Тэйси подарила Сэй-Сёнагон тетрадь, и та начала заполнять листы своими мыслями…

«Прекрасна пора четвертой луны во время празднества Камо[215]. Парадные кафтаны[216] знатнейших сановников, высших придворных различаются между собой лишь по оттенку пурпура, более темному или более светлому. Нижние одежды у всех из белого шелка-сырца. Так и веет прохладой!

Негустая листва на деревьях молодо зеленеет. И как-то невольно залюбуешься ясным небом, не скрытым ни весенней дымкой, ни туманами осени. А вечером и ночью, когда набегут легкие облака, где-то в отдалении прячется крик кукушки, такой неясный и тихий, словно чудится тебе… Но как волнует он сердце!

Чем ближе праздник, тем чаще пробегают взад и вперед слуги, неся в руках небрежно обернутые в бумагу свертки шелка цвета "зеленый лист вперемешку с опавшим листом" или "индиго с пурпуром". Чаще обычного бросаются в глаза платья причудливой окраски: с яркой каймой вдоль подола, пестрые или полосатые.

Молодые девушки – участницы торжественного шествия – уже успели вымыть и причесать волосы, но еще не сбросили свои измятые, заношенные платья. У иных одежда в полном беспорядке. Они то и дело тревожно кричат: “У сандалий не хватает завязок!”, “Нужны новые подметки к башмакам!” – и хлопотливо бегают, вне себя от нетерпения: да скоро ли наступит долгожданный день?

Но вот все готово! Непоседы, которые обычно ходят вприпрыжку, теперь выступают медленно и важно, словно бонза во главе молитвенного шествия. Так преобразил девушек праздничный наряд!

Матери, тетки, старшие сестры, парадно убранные, каждая прилично своему рангу, сопровождают девушек в пути. Блистательная процессия!»

В наше время «Записки у изголовья» называют «блогом тысячелетней давности», и такое сравнение вполне уместно, ведь предельная искренность объединяет «Записки» с современными блогами.

«Женщина, прекрасная лицом, с длинной челкой волос на лбу, получила письмо ранним утром, когда еще не рассеялся ночной сумрак. Она не в силах дождаться, пока зажгут огонь в лампе, но берет щипцами горящий уголек из жаровни и при его тусклом свете напряженно вглядывается в строки письма, пробуя хоть что-нибудь разобрать. До чего она хороша в это мгновение!»

Противоборство домов Минамото и Тайра нашло отражение в двух исторических произведениях – уже знакомой читателям «Повести о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари») и «Записях о расцвете и упадке Минамото и Тайра» («Гэмпэй сэйсуйки»). Годом создания «Записей» принято считать 1235 год, а «Повесть» датируется первой половиной XIII века, и некоторые исследователи находят, что ее анонимный автор подражал автору «Записей», имя которого тоже осталось неизвестным. Центральное место и в «Повестях», и в «Записях» занимают воины и сражения, но лирика здесь тоже присутствует, а правда мешается с вымыслом, так что эти хроники часто называют «военно-историческими романами».

Вот лиричный отрывок из «Повести о доме Тайра»:

«При дворе государя служила дама, возлюбленная [Тайра] Тадамори; он часто ее навещал. Однажды, уходя, он забыл в комнате дамы веер с изображением луны. Подруги дамы стали подсмеиваться над ней, говоря:

– Откуда он взошел, этот месяц? Непонятно, из какого захолустья он появился?

И возлюбленная Тадамори ответила:

“Сквозь тучи ночные

он сам проложил себе путь,

мой месяц желанный.

Ужели должна я ответить,

откуда проник он в покои?..”

Так сказала она в ответ, и за это Тадамори полюбил ее еще больше».

Наш литературный обзор носит довольно беглый характер с концентрацией внимания на наиболее важных и интересных произведениях, но мы не можем пройти мимо монахини Абуцу, написавшей в XIII веке два широко известных дневника – «Записки сквозь дрему» («Утатанэ-но ки») и «Дневник убывающей луны» («Идзаёи никки»). Впрочем, «Записки» больше напоминают не дневник, а автобиографическую повесть или стилизацию под автобиографию.

В молодости Абуцу была придворной дамой одной из жен восемьдесят четвертого императора Дзюнтоку. Безответная любовь вынудила девушку бежать из дворца для того, чтобы стать монахиней. Некоторое время она жила в монастыре, но пострига не приняла, а в 1260 году вышла замуж за знаменитого поэта Фудзивара-но Тамэиэ, у которого уже было трое сыновей. В 1275 году Фудзивара-но Тамэиэ умер, после чего Абуцу приняла монашеский постриг и получила имя, которым ее принято называть. Тамэудзи, старший сын Тамэиэ, отказался уступить своему младшему брату Тамэсукэ, рожденному Абуцу, поместье Хосокава. У Тамэудзи было завещание отца, согласно которому Хосокава переходила к нему, а у Абуцу было более позднее завещание, по которому Хосокава должна была достаться Тамэсукэ. Согласно традициям императорского двора, завещание могло быть изменено завещателем только в случае смерти наследника, на что и ссылался Тамэудзи, удерживая спорное поместье в своих руках. Абуцу пришлось отправиться в Камакуру, где она рассчитывала найти поддержку у сёгуна Корэясу-синно. О путешествии из императорской столицы Хэйан в сёгунскую столицу Камакура рассказывается в «Дневнике убывающей луны». В Камакуре Абуцу провела около трех лет и умерла там, так и не добившись справедливости для своего сына… В предисловии к «Дневнику убывающей луны» сказано, что сёгунское правительство все же отдало поместье Хосокава Тамэсукэ, но произошло это лишь в 1313 году, спустя тридцать лет после смерти Абуцу.

Стилистически «Записки сквозь дрему» и «Дневник убывающей луны» сильно разнятся, отчего некоторые исследователи склонны считать, что эти произведения написали разные люди, а их оппоненты указывают на то, что в молодости и в старости люди мыслят по-разному и потому могут излагать свои мысли разными стилями. «Записки» представляют интерес в качестве литературного памятника эпохи, а «Дневник» стал первым целиком путевым дневником, написанным женщиной и последним значимым произведением эпохи Хэйан. От других никки «Дневник убывающей луны» отличается обилием стихов, весьма изысканных и тонких.

«Вот и чистые воды в Самэгаи, – пишет Абуцу. – “Прошли бы мы мимо источника, если бы сейчас стояло лето?” – подумала я, однако же пешие путники подходили к источнику и черпали из него воду. У меня сложилось стихотворение:

“Ладони соединив,

Воды зачерпну и

Омою тревожное сердце,

Чтобы смыли наваждения суетного мира

Пробуждающие воды Самэгаи”».

Поэзия является важнейшей частью японской литературы, проза стоит на втором месте. Самые искренние чувства у японцев принято выражать стихами, а умением рифмовать слова в соответствии с принятыми канонами непременно должен обладать любой образованный человек.

Стихи, написанные на японском языке, называются вака[217]. Есть еще канси – стихи, сложенные японцами в былые времена на китайском языке, но они не считаются подлинно японской поэзией, а саму китайскую поэзию японцы считают «тяжеловесной», поскольку в ней гораздо меньше лирики. Китайский поэт вполне может написать стихотворение на какую-нибудь философскую тему, а для японца главными темами служат природа, любовь и путешествие. Есть и четвертая тема – смена времен года, но она, по сути, относится к теме природы. О природе японские поэты пишут чаще, чем о любви, и нередко выражают любовное настроение с помощью описания природы.

В этом стихотворении, написанном неизвестным автором более тысячи лет назад, нет слов «любовь» и «любимая», а также их синонимов. Слова «разлука» и «печаль» тоже отсутствуют, но ведь ясно же, что разлука с любимой ввергла поэта в печаль. Приведенное стихотворение можно считать классическим примером, образцом японской поэзии, основанной на умении, сказав об одном, выразить другое.

Японская поэзия многогранна и обширна, но при желании в ней несложно разобраться. Тридцатиоднослоговые стихотворения, выстроенные по схеме «пять – семь – пять – семь – семь [слогов]», называются танка[219]. Примечательной особенностью танка является отсутствие рифм, техника этих стихотворений основана на сочетании пяти- и семисложных строк с двумя семисложными заключительными строками, венчающими сказанное в первых трех строках. Поэт Ки-но Цураюки (866–945) называл танка «поэзией, корни которой находятся в человеческом сердце». Вот одно из танка Цураюки:

Может показаться, что вот это стихотворение, написанное в Х веке придворной дамой по имени Укон, на первый взгляд, потаенного смысла не имеет:

Однако беспокойство указывает на то, что в сердце госпожи Укон сохранились чувства к неверному любовнику, а то, что ему суждено остаться клятвопреступником до конца дней своих, указывает на отсутствие надежды на восстановление отношений.

Жанр танка прошел сквозь столетия, не изменившись, что весьма показательно для японцев, бережно хранящих старинные традиции. Читая стихотворение Такубоку Исикава (1886–1912), написанное в начале ХХ века, впору подумать, что оно было создано тысячью годами ранее:

Кацусика Хокусай. Созерцание природы на веранде дома

Потаенный смысл («написанное между строк») присутствует в японской поэзии не всегда. Некоторые стихотворения выражают чувства своих авторов прямо.

Автор этого танка Содзё Хэндзё (816–890), от рождения звавшийся Ёсиминэ-но Мунэсада, был внуком пятидесятого императора Камму. Сначала он служил при дворе, а затем принял постриг и стал одним из столпов буддийской веры, но в историю вошел как поэт и отец другого поэта, известного под псевдонимом Сосэй (816–910). Вот одно из лучших танка Сосэя:

Подобно своему отцу, Сосэй писал и «одно-смысловые» стихотворения:

В старину был обычай связывать между собой трехстишия и двустишия в длинные стихо-творения, которые назывались рэнга[226]. В рэнга важно было сохранять взаимосвязь с предыдущей строфой при поворотах сюжета, порой весьма неожиданных.

Составленные из стихотворений разных авторов, рэнга превращались в нечто вроде поэтического состязания.

Басё (1644–1694), он же – Мацуо Дзинситиро – один извыдающихся японских поэтов и один из корифеев жанра хайку. Нодзава Бонтё (1640–1714) и Мукаи Кёрай (1651–1704) были учениками и друзьями Басё. Все они много сделали для развития хайку, прежде называвшегося хокку[228]. Во второй половине ХIX века поэт Масаока Сики (1867–1902) предложил оставить название «хокку» за строфами, составлявшими рэнга, а самостоятельные трехстишия именовать хайку. Предложение было принято, и со временем новый термин практически вытеснил старый.

Хайку состоит из семнадцати слогов[229]. Пятый или двенадцатый слог должен словно бы «разрезать» стихотворение надвое. Этот слог называется кирэдзи[230]. Без кирэдзи хайку быть не может. Сравним два примера – хайку Басё (слева) и его измененный вариант, который хайку не является (справа).

В 1681 году Басё написал свое знаменитое хайку:

Что хотел сказать Басё? Ровным счетом – ничего. Поэт дает читателям образ, который у каждого вызывает свои ассоциации, которые в той или иной степени будут проникнуты печалью, ведь ветка-то сухая и сумерки осенние. Вплоть до конца XIX века хокку не носили описательного характера, а просто побуждали к размышлениям, пока Масаока Сики не только дал жанру новое название, но и наполнил его новым содержанием, начав сочинять «описательные» хайку, заодно изменив принципу киго[231], согласно которому в классическом хайку должно присутствовать слово или выражение, указывающее на время года. В первых двух из приведенных здесь хайку принцип киго соблюден, а в третьем – нет.

Ясунари Кавабата говорил: «Слова в хайку используются одни и те же, но жизнь не стоит на месте, следовательно, одни и те же слова не могут быть одними и теми же словами. Не может одно и то же слово прозвучать дважды, как не может дважды омыть ваши ноги одна и та же речная вода, как не может дважды повториться одна и та же весна. В противном случае эти стихи не могли бы удовлетворять взыскательных читателей на протяжении стольких поколений и не волновали бы сердца наших современников».

В период Эдо на основе хайку возник юмористический жанр сэнрю[233], сторонники которого не утруждались соблюдением принципа киго. Не ищите ассоциаций с ивами, ведь название жанр получил по имени своего популяризатора поэта Карая Сэнрю (1718–1790). А на основе танка в том же периоде возник аналогичный жанр кёка[234]. Некоторые кёка стали пародиями на известные танка и ничего предосудительного в этом нет, ведь поэтам тоже дозволяется шутить.

Вот сэнрю от Карай-сана:

А вот одно из самых известных кёка от Мацунага Тейтоку (1571–1654):

Басё ввел в обиход термин «хайбун», которым обозначается жанр, сочетающий прозу с поэзией. Следует отличать хайбун от повести или, скажем, дневника, где периодически встречаются стихотворения. Суть хайбуна в том, что одна и та же тема освещается в нем как в стихах, так и в прозе, а объем его обычно невелик. Вот классический образец хайбуна от Басё – «Холод в ночи», написанный в 1681 году.

«В Фукагава, неподалеку от места, где река разделяется на два рукава, построил себе дом из хвороста и травы. Вдали сияет снежная шапка Фудзи, в порту теснятся суда, приплывшие из дальних стран. На рассвете провожаю глазами белопенные следы кораблей, потом вслушиваюсь в свист ветра, уносящего сквозь сухой тростник остывшие сны, жду вечера, когда можно будет полюбоваться луной.

Иногда вздохну над пустым кувшином, а чтобы усыпить чувство голода, кутаюсь в одеяло, хоть и не слишком греет оно.

Весла со скрипом

Бьют по волнам и нервам.

Луна сквозь слезы»[235].

XVII век, в котором жил и творил Басё, можно назвать «золотым веком» японской литературы, поскольку во всех жанрах создавалось множество произведений, начиная с философских трактатов и заканчивая детскими сказками. Среди многих литераторов хочется отметить Ихара Сайкаку (1642–1693), основоположника направления укиёдзоси[236] – прозы, проникнутой осознанием изменчивости бренного мира. Сайкаку прославился как автор откровенных романов и рассказов, балансирующих на грани вульгарной непристойности, – «Мужчина, несравненный в любовной страсти», «История любовных похождений одинокой женщины», сборник рассказов «Пять женщин, предавшихся любви». В японской культуре к сексу принято относиться как к неотъемлемой и очень важной стороне жизни и само по себе интимное не считается постыдным, постыдна излишняя откровенность, а Сайкаку, по меркам своего времени, писал чересчур уж откровенно, на грани бесстыдства.

Ознакомимся с одним из нескольких стихо-творений, предваряющих «Историю любовных похождений одинокой женщины»:

Вот как описывает идеал женской красоты XVII века старый слуга, которого даймё отправил в Киото на поиски наложницы.

«Прежде всего возраст – от пятнадцати до восемнадцати. Лицо, как велит современный вкус, довольно округлое, нежно-розового цвета, подобно лепестку вишни. Черты лица без малейшего недостатка. Глаза с узким разрезом не годятся. Брови непременно густые. Переносице не следует быть слишком узкой, а линия носа должна повышаться плавно. Ротик маленький, зубы ровные, белые. Уши продолговатые, мочки тонкие, чтобы сквозили до самого корня и не прилегали плотно к голове. Очертания лба не должны быть искусственными, пусть волосы на нем растут так, как от природы положено. Шея стройная, и чтобы пряди из прически сзади не выбивались. Пальцы нежные, длинные, ногти тонкие. Размер ног установлен в восемь мон и пять бу[238].

Большие пальцы на ногах должны отгибаться в сторону, кожа на пятках прозрачная. Талия длиннее обыкновенного, бедра крепкие, не мясистые, задок пухлый. Манеры грациозные, речь приятная. Должна уметь носить платье с изяществом, вид иметь благородный, нрав тихий. Сверх того, ей надлежит иметь познания во всех изящных искусствах, которые приличествуют даме. И чтоб на ее теле не было ни единого родимого пятнышка!»

А вот еще более яркий пример откровенного стиля.

«Если же в кои-то веки мне доставался изящный кавалер, то с первой же минуты встречи на ложе он, подлец, терял весь свой лоск и грубо кричал:

– Эй, дзёро[239], развязывай пояс!

– Что это вы! Разве это такое спешное дело? Как же вы ждали десять месяцев в утробе вашей матушки? – пробовала я осадить его.

А он, не дослушав, бросал в ответ:

– Столько времени гостить в утробе мне еще не приходилось. С века богов и поныне шлюха, которой любовь противна, ни к черту не годится. Если ты на это жалуешься, то в чем затруднение? Скажи, что не хочешь, и я приглашу другую.

Он так фыркал носом, что страх меня брал, но еще страшней было платить хозяину из своих кровных денег, если бы гость ушел».

Судзуки Харунобу. На веранде (немолодая женщина заигрывает с юношей, за ними украдкой наблюдает девушка)

После восстановления власти императора началось проникновение европейских идей в ранее закрытую Японию. В японской литературе под влиянием этих идей стала доминировать реалистическая проза, а герои произведений заговорили «низким» разговорным языком, которого прежде писатели старались избегать. Провозвестником нового жанра стал реалистический роман Цубоути Сёё (1859–1935) «Нравы студентов нашего времени», опубликованный в 1886 году. А в начале XX века в японской литературе возникло исповедальное направление сисёсэцу[240], в котором акцент делался на чувства и воспоминания героя… Дальше уже «лавина сорвалась с гор» и обусловила то многообразие японской литературы, которое мы наблюдаем в наше время…

Простите автору то, о чем он не упомянул, и не ставьте ему в вину то, что национальную живопись и национальную музыку он предпочел обойти вниманием. Представление о живописи можно создать только с помощью богато иллюстрированных альбомов, а рассказывать о музыке словами все равно что пытаться станцевать архитектуру, как сказал Фрэнк Заппа, известный американский музыкант, проявивший свои способности в разных жанрах. А у японцев существует правило, согласно которому не следует браться за то, что тебе не по силам, иначе потеря лица неизбежна.

Мы идем дальше, и пусть нам послужит напутствием хайку поэта Такараи Кикаку (1661–1707), ученика великого Басё и одного из наиболее известных поэтов своей эпохи.

Кстати говоря, главным произведением поэтической школы Басё стала антология «Соломенный плащ обезьяны» («Сарумино»), составленная в 1691 году под руководством корифея. Название сборника взято из хайку Басё: