Сёгунат Токугава оказал выраженное влияние на формирование японского национального самосознания и японской идентичности. В отличие от своих предшественников из домов Муромати и Асикага сёгуны Токугава позиционировали себя не только как правителей, но и как наставников своих «неразумных» подданных. Все сферы жизни японцев строго регламентировались, и за отступления от установленного порядка довольно строго наказывали, вплоть до длительного тюремного заключения. Можно сказать, что сёгуны Токугава окончательно приучили японцев к порядку и превратили японскую нацию в слаженно действующий механизм, работу которого контролировали не только чиновники бакуфу, но и многочисленные тайные агенты. У многих народов соглядатайство считается, мягко говоря, не самым престижным занятием, но японцы не видят в нем ничего постыдного – честному человеку скрывать нечего, а за плохими людьми непременно нужно приглядывать, недаром же говорится, что «когда не хватает собственной совести, приходится полагаться на чужую».

Сакоку[126] – политика самоизоляции, введенная третьим сёгуном Токугава Иэмицу после восстания христиан в Симабаре, повлекла за собой переключение страны в «режим строгой экономии». Любые излишества, начиная с праздничных фейерверков и заканчивая ношением драгоценных украшений, осуждались, а то и запрещались. Даже состоятельным людям предписывалось быть скромными и бережливыми. Если прежде заплаты на косодэ[127] считались позорным свидетельством бедности, то теперь аккуратно (аккуратно!) починенная одежда свидетельствовала о достоинствах ее владельца. Настоящему японцу предписывалось проявлять умеренность во всем, кроме исполнения своего долга.

Как можно выделиться из общей массы или подчеркнуть свое превосходство над окружающими (это же так естественно), если нельзя носить роскошные одежды с драгоценными украшениями, если приходится жить в скромном доме и устраивать скромные празднества? Ответ напрашивается сам собой – совершенствуясь в своем деле. Считается, что присущий японцам перфекционизм закрепился в качестве одной из главных черт национального характера в период сёгуната Токугава.

Примечательно, что при всей своей приверженности к скромному образу жизни сёгуны не мешали даймё соревноваться друг с другом в роскоши. В подобной «снисходительности» крылся тонкий расчет – чем больше средств даймё спускали на дорогие одежды и прочие излишества, тем меньше оставалось у них на содержание войск.

При сёгунах Токугава сформировался идеал образцового самурая, с которого подданным следовало брать пример. Безграничная преданность сёгуну и своему господину вкупе с безоговорочным послушанием и готовностью жертвовать личным благом ради общего не просто приветствовались, а активно насаждались, можно сказать – вбивались в головы на уровне подсознания.

Говоря о хорошем, не следует обходить вниманием плохое. При сёгунах Токугава заметно ухудшилось отношение к женщинам, которые с 1602 по 1868 год не имели никаких юридических и имущественных прав. В конфуцианском обществе, ориентированном на семью и семейные ценности, ведущая роль принадлежит мужчинам, которые возглавляют роды и семьи. Роль женщины сводилась к рождению детей и ведению домашнего хозяйства, но при этом женщины пользовались в Японии определенными правами и уважением. В начале XVII века их положение стало совсем уж незавидным. Чаша весов, на которой находились мужчины, поднялась высоко-высоко, а чаша, на которой находились женщины опустилась ниже некуда.

О произошедших изменениях можно судить хотя бы по диалогу между самураем и его слугой из повести Санъютэя Энтё «Пионовый фонарь», опубликованной в 1886 году. Сама повесть весьма увлекательна, в ней мистика гармонично сплетается с детективом, а фоном для действия служит повседневная жизнь столичного Эдо, но вот о женщинах герои повести отзываются крайне неуважительно.

«Я надеялся, что в доме окажется молодой господин и я, служа ему, смогу наблюдать за его упражнениями, чтобы усвоить хотя бы некоторые приемы, – говорит самураю Иидзиме его новый слуга по имени Коскэ. – К моему огорчению, молодого господина в доме нет, а есть только девица, дочь господина… Как было бы славно, если бы в доме жил молодой господин! Ведь девица в доме самурая – словно навоз!»

И что же делает господин?

«Иидзима рассмеялся и сказал:

– Наглости тебе не занимать, но ты прав. Женщина в доме самурая, и впрямь, что навоз».

К месту можно вспомнить и известное выражение «дансон дзёхи»[128]. Традиционалисты любят порассуждать о том, что смысл его заключается в проявлении максимального уважения к мужчинам, а не в презрении к женщинам, но сказанное воспринимается целиком. К трем низшим сословиям самураи относились с тем же презрением, что и к женщинам. Об этом можно судить хотя бы по пословице «Среди цветов – вишня, среди людей – самурай».

И вот еще одна показательная деталь из «Пионового фонаря». Обыскивая корзинку служанки, заподозренной в воровстве, Иидзима говорит: «О, да ты бережливая женщина, я вижу здесь полотенце, которое тебе дали в позапрошлом году. Молодец! Женщине положено быть бережливой. Каждую тряпку заверни в бумагу, чтобы сохранить…»

«Каждую тряпку заверни в бумагу, чтобы сохранить» – это очень по-японски, и ничего постыдного в этом нет, ведь так тряпка еще послужит человеку. В наше время, когда проблемы экономии энергии и прочих ресурсов выступают на первый план, бережливость начинает сиять, подобно алмазу.

При сёгунах Токугава японское общество было разделено на четыре сословия – самураи – си, крестьяне – но, ремесленники – ко и торговцы – сё. «Послушайте, но где же духовенство?» – могут спросить иностранные читатели. Духовенство, главным образом – буддийское, вечно доставляло центральной власти множество проблем, в том числе и в те времена, когда императоры становились монахами. «Нужное используй, ненужное выбрасывай» – гласит старое японское правило. Исключив духовенство из сословной иерархии, сёгуны дали понять, что не признают за ним каких-то особых прав и роли. В бакуфу существовало управление, ведавшее делами синтоистских и буддийских храмов, которые превратились в подобие государственных учреждений, в частности, в буддийских храмах велась регистрация рождения и смерти. При сёгунах Токугава каждая японская семья была «приписана» к определенному буддийскому храму и имела храмовое удостоверение-тэраукэ, подтверждающее принадлежность к разрешенной властями школе (заодно тэраукэ подтверждало, что его держатели не являются христианами).

Знаменитый фехтовальщик XVII века Миямото Мусаси, прозванный за безукоризненное владение мечом Кэнсэй[129], перечисляет в одном из своих сочинений Пути, которым следуют люди, – Путь достойного человека, Путь крестьянина, Путь ремесленника и Путь торговца. Суть Пути крестьянина заключается в том, чтобы работать на земле. Путь ремесленника – достичь мастерства в своем деле. Путь торговца состоит в извлечении прибыли от покупки и продажи. А Путь достойного человека или Путь воина состоит в том, чтобы овладеть всеми достоинствами оружия, а для этого нужно любить и понимать стратегию. На первый взгляд – все предельно просто, трудности открываются только после того, как сделан первый шаг.

Вы еще не забыли, как Тоётоми Хидэёси просил об усыновлении Асикага Ёсиаки? Согласно действующим законам, нельзя было заключать браки между представителями разных сословий и переходить из одного сословия в другое. Строгие границы можно было обойти лишь с помощью процедуры усыновления или удочерения, которая становилась основным источником средств к существованию в обедневших самурайских семействах. При сёгунах Токугава относительная численность самураев возросла с пяти процентов до восьми не только (и не столько) благодаря естественному приросту, сколько распространению практики усыновления.

Общеизвестно, что в период сёгуната Токугава только самураи имели право носить оружие, но у самураев была еще одна важная привилегия – им дозволялось иметь фамилии, а прочие японцы получили фамилии лишь после 1868 года, в ходе Реставрации Мэйдзи. Большое ли дело – фамилия? Да – большое, ведь фамилия – это не только приставка к имени, но и родовая слава, родовая честь, то нематериальное, но очень важное наследие, которое родители передают своим детям.

Придворная знать, представители которой проживали в императорской столице Киото (Эдо был сёгунской столицей), при сёгунах Токугава тоже относилась к самурайскому сословию, поскольку ей больше некуда было относиться. Аристократы-кугэ, ведущие происхождение от синтоистских богов, считались «сливками» японского общества, если это выражение уместно для страны, жители которой не пьют молока и не едят молочных продуктов. Кугэ обладали достоинством, но не имели земельных владений и целиком зависели от расположения императора и его высших сановников. Настоящими владетельными аристократами были даймё, обладавшие и землей, и реальной властью в своих княжествах-ханах.

В сёгунате Токугава даймё делились на три категории согласно своей лояльности, и надо сказать, что это деление было весьма удобным и полезным для центральной власти. Симпан даймё, имевшие родственные связи с домом Токугава, стояли выше прочих, и было таких семейств двадцать три на всю Японию. Дальше шли фудай даймё[130], предки которых были союзниками дома Токугава в борьбе с соперниками, закончившейся основанием сёгуната. Те, чьи предки выступали против дома Токугава, назывались тодзама даймё[131]. Изначально тодзама даймё не могли занимать государственные должности и всячески ущемлялись в своих правах, но со временем отношение к ним изменилось с настороженно-недоброжелательного на нейтральное. Нечто подобное можно видеть в наши дни в Корейской Народно-Демократической Республике, где существует статусно-иерархическая система под названием сонбун («происхождение»). Три главных слоя сонбун, подразделяемые на пятьдесят с лишним групп, называются основным («лояльным»), «колеблющимся» («нейтральным») и «враждебным». В основе системы сонбун лежат политические взгляды и поведение прямых предков, а также других родственников. Понизить категорию можно, совершив проступок, а вот подняться выше нельзя.

Чрезвычайно высокая регламентация жизни японцев привела к массовому закреплению профессий в качестве наследственных, переходящих от родителей к детям. Смена местожительства не поощрялась. Человек – не вода, чтобы течь куда-то далеко, – вдобавок для переезда из одного места в другое нужно было получать разрешение властей. Территориальное закрепление также способствовало передаче занятий по наследству.

Несмотря на старания Тоётоми Хидэёси и сёгунов дома Токугава, подлинного объединения Японии в монолитное государство так и не произошло. С начала XVIII века и до последней четверти XIX века Япония была конфедерацией ханов, которых насчитывалось более двухсот пятидесяти. Правившие ханами даймё подчинялись сёгуну, но при этом обладали весьма широкими правами, начиная со сбора налогов и заканчивая чеканкой монет, имевших хождение в пределах хана (по всей стране принимались монеты, которые чеканили от имени сёгуна). Кстати говоря, налогов в сёгунскую казну даймё не платили, сёгуны жили и содержали свой аппарат на доходы от собственных владений, составлявших около четверти территории страны, а также на доходы от торговли. Даймё имели в своем распоряжении отряды самураев, но могли вооружать их только холодным оружием – вот вам еще один довод в пользу «благородных» катан и вакидзаси. Но при всех своих свободах даймё не могли иметь более одного укрепленного замка, а строить или ремонтировать укрепления разрешалось только с дозволения бакуфу. Более того – для заключения брачного союза даймё должны были получить правительственное разрешение. Бакуфу бдительно следило за тем, чтобы браки не приводили к созданию могущественных клановых союзов, опасных для центральной власти. В 1634 году третий сёгун Токугава Иэмицу, внук Иэясу-основателя, ввел систему заложничества санкин котай, согласно которой семьи тодзама даймё должны были постоянно проживать в Эдо. Новшество показало себя полезным, и с 1642 года санкин котай распространили также на фудай даймё. От самих даймё ожидалось, что бóльшую часть своего времени они тоже будут проводить в столице. Кроме того, даймё обязывались следить друг за другом, и если один из них проявлял неподчинение, то его ближайшие соседи подлежали наказанию за утрату бдительности.

Собственно, друг за другом следили все японцы, круговая порука существовала во всех слоях общества. С одной стороны, правила приличия предписывают японцам не выставлять свою жизнь напоказ, но с другой стороны – особая скрытность тоже не приветствуется. В кругу сослуживцев вполне уместны разговоры о домашних делах, так японцы демонстрируют собеседникам свое доверие и дают понять, что домашние дела идут должным образом.

Круговая порука и групповая ответственность привили японцам особое отношение к родственникам, соседям, а также сослуживцам или соученикам, проще говоря – к членам своей общины. Иностранцы часто удивляются японской привычке делать окружающим подарки, пусть и символические, на каждом шагу, по поводу и без. На самом деле подарки всегда делаются по поводу, а без повода в Японии вообще ничего не делается. Обмен подарками – неотъемлемая часть японской культуры, которая возведена японцами на уровень искусства. Да – искусства, которое в старину самураи изучали наряду с каллиграфией или фехтованием.

«Важен не подарок, а внимание», – говорят на Западе. Японцы скажут иначе – «Важен не столько сам подарок, сколько выражение почтения». В четвертом сезоне популярного сериала «Фарго» персонаж по имени Доктор Сенатор говорит слова, выражающие суть взаимоотношений японца с окружающими людьми: «Если хочешь иметь уважение, то научись проявлять его». Вручая соседу коробочку с чаем или полотенце, японец словно бы говорит: «Я помню о вас, уважаемый сосед, я благодарен вам за то, что вы есть в моей жизни». Сосед ответит тем же, и обоим будет радостно. Подарок не должен быть дорогим или лично-интимным, это неприлично, безделушки у практичных японцев тоже не в чести (если только одариваемый их не коллекционирует), но что бы японец ни дарил, он непременно позаботится о красивой упаковке, потому что упаковка является дополнительным выражением уважения.

Не менее важное место в жизни японцев занимают послания, обмен которыми тоже возведен в ранг искусства. Правда, эта традиция появилась в Японии задолго до сёгуната Токугава – она была заимствована у китайцев примерно в Х веке. Иностранца может удивить жесткая формализация переписки – для каждого случая существует определенный шаблон, от которого не рекомендуется отклоняться, ибо это может быть расценено как неуважение. Но, написав положенное, можно добавить что-то от себя, придав поздравительному или, скажем, соболезнующему посланию личный характер. Важно соблюсти традицию, поскольку это является проявлением уважения, иначе адресат может решить, что автору послания было жаль времени для написания положенных слов, и обидится. «Внимание поднимает до небес, пренебрежение опускает на дно моря», – говорят японцы.

Императоры при сёгунах из дома Токугава находились на условном «дне моря». Они не обладали никакой реальной властью и содержались в Киото на положении арестантов. Охрану императорского дворца несли верные сёгуну самураи, расходами императорского двора ведало бакуфу, а круг общения императоров ограничивался придворным штатом.

Традиционная узурпация власти ближайшим окружением правителя отмечалась и в сёгунате Токугава. Упомянутый выше третий сёгун Иэмицу был последним из тех, кто правил самостоятельно, хоть и не так эффективно, как его отец, сёгун Хидэтада, и дед, сёгун Иэясу. Иэмицу умер в июне 1651 года в возрасте сорока шести лет, а его преемником стал десятилетний и слабый здоровьем старший сын Иэцуна. При нём страной управлял родзю («совет старейшин»), состоявший из нескольких наиболее влиятельных фудай даймё. Главой совета был тайро[132], полномочия которого сравнимы с полномочиями дайдзё-дайдзина. В 1663 году регентство закончилось, поскольку Иэцуна достиг совершеннолетия, но регенты остались при сёгуне, то есть – при власти, в качестве постоянных «советников». Когда в 1679 году сёгун Иэцуна серьёзно заболел и встал вопрос о его преемнике, тайро Сакаи Тадакиё решил пойти проторенным путем и предложил сделать новым сёгуном сына сто одиннадцатого императора Го-Сай, подобно тому, как было во времена сёгуната Камакура. Расчет был простым – принц станет сёгуном, а должность тайро и реальная власть останутся у семейства Сакаи, одной из ветвей дома Минамото (Тадакиё был третьим тайро из семейства Сакаи). Однако же дом Токугава не собирался передавать власть в чужие руки, а прочим членам родзю не хотелось, чтобы дом Сакаи возвысился подобно дому Ходзё, так что преемником Иэцуны стал его младший брат Цунаёси…

На гостей из западных стран, посещавших Японию с конца XVII века по начало ХХ века, производило сильное впечатление обилие всяческой дикой живности, к которой японцы относились по-доброму или хотя бы снисходительно. Консультант по сельскому хозяйству при правительстве императора Мэйдзи Эдвин Дан описывал свои впечатления от Токио 1873 года следующим образом: «Повсюду множество диких животных, которые совершенно не боятся людей… Из зарослей травы выглядывает фазан, ров с водой у императорского дворца перед британским посольством кажется черным из-за обилия гусей, уток и прочих водоплавающих птиц. В гостиной дома, где я остановился, лисица забралась на обеденный стол и спокойно ела из миски… Собаки ходят и стаями, и поодиночке, но я не видел, чтобы их кто-то кормил, хотя голодными они не выглядят…»

Из подобных впечатлений иностранцев сложился укоренившийся на западе миф о том, будто японцы обожают собак. В то же время слово «собака» считается у японцев оскорблением. Простолюдин, осмелившийся назвать «собакой» самурая, в старые добрые времена мог быть зарублен на месте или, в лучшем случае, избит до полусмерти, если самураю не хотелось пачкать свой благородный клинок «грязной» кровью. Но странно представить в качестве оскорблений слова «дракон», «феникс», «журавль» или, скажем, «карп»[133]…

На самом деле японцы никогда не питали особой любви к собакам. Симпатии японцев принадлежали животным вроде журавля или лягушки[134], а с собаками вышла следующая история. В 1687 году сёгун Цунаёси издал серию указов, запрещавших убийство любых животных и употребление их мяса в пищу. Запрет касался всех живых существ, вплоть до насекомых, и за его нарушение полагалась смертная казнь. Вроде бы за все время правления Цунаёси было казнено только тринадцать человек, но запрет укоренился и надолго превратил японцев в нацию строгих вегетарианцев. Восхищаясь «здоровым японским питанием», нужно учитывать два обстоятельства – скудость продовольственных ресурсов в плотно населенной гористой стране и указы сёгуна Цунаёси.

Особым вниманием Цунаёси пользовались собаки, притом что в своем дворце он ни одной собаки не держал. Можно предположить, что забота о собаках была вызвана какими-то суевериями. Но, вне зависимости от причин, собакам при Цунаёси, прозванном «Собачьим сёгуном», жилось очень вольготно. Мало того, что их запрещалось убивать или прогонять, если они мешали, так вдобавок в Эдо и его окрестностях были созданы приюты для собак.

Справедливости ради нужно отметить, что гуманизм Цунаёси распространялся не только на животных, но и на людей, которые не могли о себе позаботиться, – на детей, стариков и немощных. В частности, для предотвращения подкидывания детей или избавления от них такими варварскими способами, как бросание в реку или оставление в лесу, был налажен учет детей по подворным спискам. Создавались приюты и для немощных, но они не были такими крупными, как собачьи «усадьбы».

Традиционно Цунаёси принято было считать сумасбродом и безумцем, но после детального анализа его правления создается иное, позитивное впечатление. Беда сёгуна Цунаёси заключается в том, что его гуманистические взгляды опережали время, в которое ему довелось жить.

И раз уж зашла речь о собаках, то нужно вспомнить об инуомоно[135] – военном упражнении, превратившемся в популярный среди японской знати вид спорта. Суть этой охоты заключалась в том, что конные лучники стреляли в собак, бегающих в круглом загоне. Во время сёгунатов Камакура и Муромати инуомоно было весьма популярным и как спорт, и как элемент подготовки лучников. Правда, девяносто шестой император Го-Дайго запретил инуомоно из гуманистических соображений, но сёгун Асикага Такаудзи отменил этот запрет по просьбе своего учителя стрельбы из лука Огасавары Садамунэ. При сёгуне Цунаёси лучники, разумеется, перестали тренироваться на собаках, но после его смерти инуомоно возродилось и было окончательно запрещено Иэмоти, четырнадцатым сёгуном из дома Токугава. Иэмоти «открыл» Японию, «закрытую» третьим сёгуном Иэмицу, и не хотел, чтобы хлынувшие в страну иностранцы сочли бы японцев очень жестокими. Впрочем, для инуомоно традиционно использовались затупленные стрелы или же конец стрелы обматывали материей. Собаки, конечно же, страдали, но хотя бы стрелы не пронзали их насквозь, и то хорошо.

Тайро Сакаи Тадакиё был единственным сановником сёгуната Токугава, попытавшимся стать единоличным диктатором. После него члены родзю правили коллегиально, принимая решения сообща, и по тому же принципу работало бакуфу, элитой которого были хатамото – самураи, стоящие «под знаменем [сёгуна]», то есть прямые сёгунские вассалы. Вне зависимости от занимаемой должности хатамото обладали привилегией на личную аудиенцию у сёгуна. Японским вассалам можно было даровать такую привилегию без опасений, что они станут докучать, но при возникновении какой-то серьезной проблемы сёгуны могли получать информацию, что называется, из первых уст. При всех строгостях, принятых в японских компаниях, которые иностранцы любят сравнивать с военными подразделениями, ряд не самых высокопоставленных сотрудников будет иметь право аудиенции у Первого лица – полезные традиции надо бережно сохранять.

Политика ограничительной самоизоляции в сочетании со строгой регламентацией всех сфер жизни и отсталым сельским хозяйством (о производстве вообще говорить нечего, поскольку оно было кустарным) привела к упадку сёгуната Токугава, начавшемуся во второй половине XVIII века. Как ни странно, в наиболее худшем положении оказались самураи, которым нельзя было зарабатывать чем-то иным, кроме службы. Верные понятиям самурайской чести занимали деньги у ростовщиков, но занятое когда-то приходится отдавать, а жизнь с каждым годом становилась все сложнее. Волей-неволей самураям приходилось изыскивать способы заработка, начиная с преподавания боевых искусств и заканчивая ремеслами. Окружающие, с присущей японцам деликатностью, делали вид, что ничего не замечают. Правило «не замечать того, чего замечать не следует» можно проиллюстрировать таким примером. Допустим, самурай, уже третий год не получающий жалованья от своего господина, решил зарабатывать на жизнь резьбой по дереву или кости. Соседи или знакомые, которым довелось увидеть его за этим занятием (например – он работал у окна), сделают вид, что они ничего не видели. Обратить внимание можно в том случае, если этот самурай подарит другу что-то из своих изделий и скажет, что сам сделал эту вещь. После этого друг, получивший подарок, вправе интересоваться тем, хорошо ли расходятся изделия и т. п.

Ну а если жизнь доводила самурая до края бездны и никаких средств к существованию не оставалось (например, господин разорился и сделал сэппуку, а у самурая нет никаких ремесленных навыков), то всегда можно было стать бродячим ронином, искателем приключений на свою голову. Почета в этом не было никакого, но ронинов охотно нанимали для охраны торговцы или ростовщики, которым по статусу не полагалось содержать личную охрану, да и вообще недаром же говорится, что если на плечах есть голова, а за поясом меч, то голодным самурай спать не ляжет.

К слову – о мечах. Знакомство с самурайским этикетом ношения длинного и короткого мечей может помочь лучше понять японцев. С одной стороны, самурай всегда был при мечах и начеку. Выйти из дома без мечей – все равно что без одежды. Многие самураи изучали иайдзюцу[136], искусство быстрого выхватывания меча из ножен. Но при этом на людях, в спокойной обстановке, не следовало держать руки так, чтобы можно было выхватить меч одним движением. Такое поведение считалось угрожающе-оскорбительным и могло спровоцировать поединок, что называется, на пустом месте. Проще говоря, нельзя было класть правую руку на рукоять торчащего за поясом любого меча или браться левой рукой за ножны вблизи устья. При входе в дом следовало отдать хозяину или слуге длинный меч, а короткий оставляли при себе. Сидеть на полу, имея за поясом даже короткий меч, неудобно, поэтому вакидзаси клался рядом, причем справа, а не слева, поскольку так его было сложнее выхватить из ножен – гость демонстрировал хозяину и вообще всей компании свое доверие. Но при этом рукоять вакидзаси непременно должна была быть обращенной назад, а не вперед, к сидящему напротив собеседнику. Почему? Потому что в данном случае приличия требовали проявить недоверие. Если рукоять меча была обращена к сидящему напротив, то он, при наличии соответствующих навыков, мог молниеносно обнажить клинок и поразить самурая его собственным оружием. Обращая рукоять меча вперед, самурай словно бы говорил собеседнику: «Ты не умеешь обращаться с оружием и ни за что не сможешь выхватить из ножен мой меч, даже если я протяну его тебе рукоятью вперед». Это было оскорбительно. А обращенная назад рукоять означала: «В обществе столь искусного фехтовальщика даже друзьям следует соблюдать осторожность». Но если положить меч слева от себя, рукоятью вперед, то это будет означать недоверие, ведь при таком положении его очень легко выхватить из ножен самому. Сложная наука, не так ли?

У кого-то из читателей мог возникнуть вопрос – «а как поступать левшам?». Никак, потому что левшей среди самураев не было. Тех, у кого ведущей рукой была левая, обязательно переучивали в детстве, и все без исключения техники фехтования были рассчитаны только на правшей. Правда, отдельные мастера могли одинаково хорошо управляться с катаной обеими руками, но то были корифеи меча, создававшие собственные техники.

Катана – это не просто оружие для сражения, но воплощение японского духа и японской культуры… «Это всего лишь слова», – могут подумать некоторые читатели, и окажутся неправы, ведь искусство обращения с катаной и вакидзаси требует не только физической силы, но и безу-пречного состояния духа, обеспечивающего самоконтроль и стойкость. Эстетика тоже имеет значение. Блеск идеально отполированного лезвия, рукоять, сама ложащаяся в руку, изысканный орнамент на ножнах… Все великолепие японского холодного оружия невозможно передать словами, его нужно взять в руки (предварительно надев нитяные перчатки) и ощутить сердцем.

Но вернемся к сёгунату Токугава, вступившему в пору упадка. Лояльность сёгунских вассалов не была безграничной и вечной. Случалось и так, что восстания поднимали те, кому было поручено надзирать за порядком. В марте 1837 года в Осаке вспыхнуло восстание под предводительством ёрики Осио Хэйхатиро.

«На нас обрушились бедствия, приносящие народу страдания, а чиновники между тем берут взятки и заботятся только о собственном благе! – говорил Хэйхатиро. – Разоренных налогами крестьян облагают новыми непосильными налогами. Цены на рис выросли, и бедняки страдают от голода, но в это время городское управление отправляет рис в Эдо, а тех, кто осмелится привезти из Киото в Осаку хотя бы немного риса для продажи, сурово наказывают… Так больше продолжаться не может! Нужно наказать этих разбойников, а их деньги и рис раздать неимущим. Мы подымаем восстание не с целью захвата политической власти, а для того, чтобы наказать несправедливых богачей… Мы стремимся к снижению налогового бремени и изменению дурных нравов, к искоренению распутства и роскоши, к тому, чтобы люди не умирали с голоду… Пора разбудить нашу страну! Не следует жить бездеятельно и покорно ожидать смерти. Лишь сам народ может изменить свою бедственную участь. Как только вы услышите о восстании, выбирайте вожаков и спешите присоединиться к нам!»

Голод годов Тэмпо[137], названный так по девизу правления сто двадцатого императора Нинко, был вызван необычайно холодной весной 1833 года. Многие посевы погибли, десятки тысяч людей, главным образом – крестьян, умерли голодной смертью. Два последующих года были относительно неплохими, но полностью собрать то, что было выращено, не удалось из-за нехватки рабочих рук. А весна 1836 года снова выдалась очень холодной… Принято считать, голод Тэмпо унес жизни миллиона японцев, и это по самым сдержанным оценкам.

Поднимая восстание, страж порядка совершает двойное преступление, но Осио Хэйхатиро считал себя правым. Обязанности есть не только у слуг, но и у господ, которые обязаны заботиться о тех, кто им служит. В «Лунь Юй»[138] есть рассказ о том, как ван Цзин-гун[139] спросил Конфуция о наиболее правильном способе управления государством. Конфуций ответил: «Пусть государь будет государем, подданный – подданным, пусть отец будет отцом, а сын – сыном». Князь воскликнул: «Прекрасно! Думаю, если государь не будет государем, то подданный не будет подданным. Если отец не будет отцом, а сын – сыном, то смогу ли я есть хлеб, даже если он у меня будет?» Иэнари, одиннадцатый сёгун из дома Токугава, совершенно не заботился о своих голодающих подданных и не делал ничего для прекращения спекуляции рисом. Более того – по его приказу из голодающей Осаки отправляли рис в Эдо в рамках подготовки к празднествам по случаю провозглашения нового сёгуна – в апреле 1837 года сёгун Иэнари, подражая удалявшимся на покой императорам, добровольно отказался от власти в пользу своего второго сына Иэёси (времена были неспокойные, и Иэёси хотелось устроить передачу власти под своим контролем и помочь сыну освоиться в качестве правителя).

Кацусика Хокусай. Барабаны под дождем

В начале существования сёгуната Токугава невозможно было представить, чтобы слуги вспоминали о долге господина перед ними. Согласно кодексу самурайской чести, самурай должен верно служить господину, не помышляя о наградах и прочих воздаяниях за свою службу. Но к середине XIX века многое изменилось, и главные изменения произошли в сознании японцев, что наглядно подтверждал пример ёрики-мятежника Осио Хэйхатиро. Восстание, поднятое им 25 марта 1837 года, не сумело разгореться как следует, поскольку было подавлено уже на следующий день, но оно имело большой резонанс. Показательно, что после подавления восстания Хэйхатиро скрывался в течение сорока дней, явно готовя новую попытку, но перед угрозой ареста был вынужден покончить с собой.

Восстание Осио Хэйхатиро стало провозвестником падения сёгуната Токугава, до которого оставалось тридцать лет. В 1841–1843 годах, при сёгуне Иэёси, родзю Мидзуно Тадакуни предпринял попытку изменить жизнь к лучшему, которая получила название Реформ годов Тэмпо. По поводу этих реформ можно сказать лишь одно – лучше бы уж Тадакуни-сан упражнялся в каллиграфии или владении мечом, не вмешиваясь в экономику.

Не имея возможности прокормиться от земли, крестьяне бросали свои наделы и устремлялись в города, где можно было рассчитывать хоть на какой-то заработок. Насильственное возвращение крестьян в деревню и запрет менять место жительства не могли исправить создавшегося положения, поскольку в тяжелой жизни крестьян ничего не изменилось. Указ о твердых ценах не мог остановить инфляцию сам по себе, а призывы экономить воспринимались как издевка. Увязшие в долгах самураи требовали от бакуфу долговой амнистии, которая в конце концов была им предоставлена, к большому недовольству ростовщиков. В то же время низшим сословиям долгов не простили, а когда торговцы начали возмущаться такой несправедливостью, бакуфу распустило все торговые гильдии, загнав торговлю в подполье… Дальше, пожалуй, тему реформ Тэмпо можно не развивать – никакой пользы от них не было, только вред.

Иэмоти, четырнадцатый и предпоследний сёгун из дома Токугава, предпринял два важных шага ради сохранения существующего порядка. Впрочем, первый шаг – «открытие» Японии западным странам в 1854 году – был сделан под давлением Соединенных Штатов Америки. Сёгуна Иэмоти поставили перед выбором – «открытие» или интервенция, и он предпочел открыть двери самостоятельно, не дожидаясь, пока их вышибут. Вторым шагом стало сближение с императорским домом. В 1862 году Иэмоти взял в жены Кадзу-но-Мия Тикако, дочь покойного императора Нинко и младшую сестру правившего в то время сто двадцать первого императора Комэй. А в апреле следующего года сёгун Иэмоти посетил Киото по приглашению императора. В предыдущий раз императорскую столицу третий сёгун Иэмицу посещал в 1634 году. Разница заключалась в том, что Иэмицу прибыл в Киото в сопровождении трехсоттысячного войска, а Иэмоти – в сопровождении трехтысячной свиты.

После того, как в 1854 году было покончено с политикой самоизоляции, бакуфу оказалось «между двух огней» – с одной стороны на него давили иностранные правительства и компании, а с другой пытались надавить подданные, воспринимавшие любую уступку «заморским варварам» как предательство национальных интересов. Когда члены сёгунского правительства пытались объяснять, что на самом деле они действуют в интересах японской нации, их обвиняли в слабости. Слабое правительство, попирающее старинные традиции и бросающее великую страну Ямато под ноги варварам, было обречено.

Сторонники политического движения Сонно Дзёи, возникшего на почве всеобщего недовольства бакуфу, требовали возвращения власти императору, чтобы тот восстановил порядок и очистил Японию от «варваров».

Представители великих держав, считавшие, что с «дикарями» церемониться не стоит, и впрямь вели себя не лучшим образом и не желали знакомиться ни с правилами японского этикета, ни с традициями японцев. В сентябре 1862 года в деревне Намамуги, расположенной в хане Сацума, произошел трагический инцидент. Четверо британцев, трое мужчин и одна женщина, не уступили дорогу дяде местного даймё Симадзу Хисамицу, который исполнял обязанности регента при своем племяннике. Хисамицу двигался с большой свитой, занявшей всю дорогу, а британцы ехали навстречу ему верхом. Бритнацам полагалось спешиться, увести лошадей с дороги и ждать, пока процессия не проедет, но они продолжали ехать по обочине, что было воспринято самураями как оскорбительная неуступка дороги.

Действительно, представителям низших сословий (а «заморские варвары» в японской иерархии стояли ниже любого бродяги-японца) полагалось уступать самураям дорогу. Тот, кто не проявлял уважения к одному самураю, оскорблял в его лице все сословие. Оскорбленный самурай имел право зарубить обидчика из низкого сословия на месте, чтобы смыть оскорбление его кровью. Незнание принятых правил не освобождало «варваров» от ответственности. Более того, незнание правил само по себе было проявлением неуважения ко всем японцам, поскольку любому человеку, оказавшемуся вдали от дома, нужно в первую очередь ознакомиться с местными порядками. Британцы же уповали на свое право экстерриториальности и потому проигнорировали жесты, призывавшие их остановиться и спешиться. Им было невдомек, что они рискуют своими жизнями.

Не следует представлять Японию периода Токугава этакой «самурайской вольницей», где благородные рубили неблагородных мечами налево и направо. Самурай мог реализовать право кирисутэ гомэн[140], позволявшее ему убивать на месте оскорбителя из низшего сословия, только с соблюдением установленного порядка.

Дозволялось нанести по оскорбившему всего один удар катаной, причем сделать это следовало сразу же после оскорбления, у которого непременно должны были быть свидетели. Оскорбившему разрешалось использовать для защиты короткий меч вакидзаси. Совершив возмездие, самурай должен был явиться к местным властям и заявить о случившемся, после чего он помещался под домашний арест на время расследования обстоятельств дела. Если свидетели подтверждали факт оскорбления, то действия самурая признавались правомерными и ему возвращали свободу вместе с изъятыми на время ареста мечами. Но если факт оскорбления не подтверждался, то возмездие считалось неправомерным убийством, за которое самурай платил своей жизнью (обычно ему позволяли совершить сэппуку, но могли и казнить прилюдно). Часто самураи, обнажив катану, требовали от оскорбителя извинения и, получив его, убирали катану в ножны. Это к тому, что далеко не каждое оскорбление заканчивалось фатально. Кроме того, врачи освобождались от обязанности уступать самураям дорогу, поскольку они могли торопиться к больному или роженице, а ради спасения человеческой жизни в некоторых случаях можно пренебречь правилами этикета.

Инцидент в Намамуги закончился гибелью одного британского подданного и тяжелыми ранениями двух его спутников, а женщине удалось спастись. Бакуфу принесло британскому правительству официальные извинения и согласилось выплатить компенсацию в размере ста тысяч фунтов, к которой должен был добавить двадцать пять тысяч сацумский даймё. Род Симадзу, который правил Сацумой, принадлежал к тодзама-даймё, иначе говоря – к оппозиционерам. Даймё Симадзу Тадаёси, при поддержке своего окружения, отказался и от выплаты компенсации, и от выдачи убийц, на которой настаивали британцы (кстати говоря, по женской линии Тадаёси приходится прапрадедом нынешнему сто двадцать шестому императору Нарухито). В августе 1863 года семь британских военных кораблей вошли в гавань сацумской столицы Кагосима и потребовали от даймё компенсации за инцидент в Намамуги. Получив отказ, британцы захватили несколько сацумских кораблей вместе с находившимися на них людьми в качестве залога. Разъяренные сацумцы обстреляли британские корабли из орудий, а те ответным огнем причинили большой ущерб Кагосиме и потопили три сацумских корабля. В конечном итоге даймё пришлось выплатить компенсацию, заняв средства у бакуфу, но убийц британского подданного он так и не выдал.

Инцидент в Намамуги стал началом конца сёгуната Токугава, который мог опираться только на родственных симпан даймё. Прочие даймё надеялись на повышение своего статуса при прямом императорском правлении, и на то же надеялась придворная аристократия. Крупные торговцы и владельцы предприятий стремились к максимальной самостоятельности в делах, чему сильно мешало бакуфу, верное привычке контролировать каждый шаг подданных. Представители синтоистского и буддийского духовенства рассчитывали вернуть себе былой престиж… Много надежд связывалось с юным императором Муцухито, который в феврале 1867 года сменил на престоле своего отца, сто двадцать первого императора Комэй. Вряд ли Муцухито предполагал, что его правление, вошедшее в историю как период Мэйдзи[141], станет одним из самых знаменательных в истории Японии.

После того как действующий сёгун стал зятем правящего императора, история Японии могла бы пойти другим путем, но сёгун Иэмоти правил недолго – он умер в конце августа 1866 года в возрасте двадцати лет, не успев оставить наследника, который объединил бы в своем лице сёгунат Токугава с императорским домом.

Преемником Иэмоти стал двадцатидевятилетний Ёсинобу, глава клана Хитоцубаси, ветви дома Токугава (Иэмоти происходил из другой ветви – Кии-Токугава). Ёсинобу пытался укрепить сёгунат, но для этого у него не было ни времени, ни возможностей, да и настрой был совершенно не победительным. «Я думаю, что сёгунату осталось жить год, от силы два, – говорил Ёсинобу. – Сегодня становиться сёгуном – все равно, что заниматься тушением пожара в пороховом погребе». С такими мыслями сообразнее было бы становиться монахом, а не сёгуном. 9 ноября 1867 года Ёсинобу был вынужден вернуть власть императорскому дому. Мы вернемся к этому знаменательному событию в главе, посвященной Реставрации Мэйдзи и тому влиянию, которое она оказала на формирование японского национального самосознания. А пока что пора отдохнуть от японской истории, переключившись на японскую культуру.

Для того чтобы перейти из одного состояния в другое, человеку требуется толчок, нечто, разворачивающее мысли в нужную сторону. Вот вам стихотворение о Срединном пути[142], сочиненное Минамото-но Санэтомо, третьим сёгуном Камакурского сёгуната: