Термин «кокугаку»[144] появился на рубеже XVII–XVIII веков, но это культурное движение, обращенное лицом к Японии, возникло еще в начале XVII века, практически одновременно с сёгунатом Токугава как альтернатива движению «кангаку»[145], которое в культурном отношении ориентировало японцев на Китай. Но если позиции кангаку были крепки при императорском дворе, то самураи, ощущавшие себя истинными японцами, проявляли больше внимания к национальной культуре и ставили ее выше чужой.

Выхолощенное морализаторство китайского неоконфуцианства нередко шло вразрез с представлениями и традициями японцев. Кроме того, все люди, вне зависимости от их национальной принадлежности, склонны больше дорожить своим, чем чужим. Выдающийся знаток конфуцианского учения Огю Сорай (1666–1728), более известный под псевдонимом Буцу Сорай, пытался приспособить конфуцианство к японскому миру, черпая идеи у древнейших китайских философов и добавляя к ним свои. Нужно отметить, что Буцу Сораю и его последователям приходилось нелегко, поскольку они мыслили и творили во время господства буддийских убеждений относительно бесполезности слов, которыми якобы нельзя выразить ни смысла, ни истины… Но недаром же говорится, что от медитации рис в чашке не появится. Настоящие философы искали истину в текстах и выражали ее словами. В трактате «Толкование имен» Огю Сорай подверг всестороннему анализу основные понятия конфуцианства. «То, что необходимо благородному человеку, – это слова, а то, что необходимо словам, – это поступки, – говорил Конфуций. – В словах благородного человека нет места небрежности». Переосмысливая конфуцианские понятия, Сорай делал их более понятными для японцев и выправлял то, что считал нужным выправить. По мнению Сорая и его последователей, главным недостатком неоконфуцианства и буддизма было подавление человеческих эмоций, в то время как японская национальная традиция приветствовала свободное выражение чувств.

Довольно скоро кокугаку вышло за рамки филолого-текстологического исследования классических текстов и превратилось в нечто вроде японского ренессанса, сопровождавшегося повсеместным интересом ко всему японскому: к традициям, синтоизму и японской классике. Известный поэт Камо-но Мабути (1697–1769), опираясь на изучение древнего поэтического сборника «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), пришел к выводу, что древние японцы отличались искренностью и в естественности своих чувств были близки к природе, но китайцы испортили их своей «искусственной» моралью. Искренность и естественность, по мнению Мабути, побуждали японцев почитать своего божественного императора, так из естественности рождался патриотизм.

Японцы весьма строго относятся к себе и придерживаются довольно строгих понятий, но при этом им была совершенно чужда суровая непреклонность неоконфуцианства, а буддийский принцип невербального постижения истинной реальности шел вразрез с японскими представлениями о пути и долге. Осознав, что они живут неправильно, японцы обратились за правильными идеями к своему прошлому. Как исправить кривое? Нужно положить на него прямое и отрезать все ненужное. «Японское» и стало таким «прямым».

Сёгунам Токугава, стремившимся к максимальному упрочению своей власти, неоконфуцианство было весьма полезным, поскольку помогало держать подданных в повиновении, а чрезмерное внимание к японским традициям было для сёгунов нежелательным, поскольку их политическим выражением была верность императорскому дому. Однако же даже суровые сёгуны не могли запретить японцам проявлять внимание к своим корням, тем более что и сами сёгуны были японцами и правили без оглядки на Китай.

Самым известным и наиболее ярким из идеологов кокугаку был Мотоори Норинага (1730–1801), философ, филолог и врач. На протяжении тридцати с лишним лет Норинага работал над переложением «Записей о деяниях древности», архаичный язык которых к XVIII веку стал непонятным для большинства японцев. Уже одним только этим подвигом Норинага обеспечил себе почетное место в японской истории, но были у него и другие достижения, главным из которых стало создание учения об особом Пути Японии.

«Путь Японии – это не естественный Путь Неба и Земли… – пишет Норинага в своем трактате "Тама кусигэ" ("Драгоценная шкатулка для гребней"). – Но это и не Путь, который создан человеком. Наш Путь сотворен духом Такамимусуби-но ками и богами-прародителями Идзанаги и Идзанами. Затем он был воспринят и дополнен богиней Аматэрасу, которая передала его своим потомкам… Истинный Путь нашего мира является единым для всех стран, но лишь в Японии, управляемой божественным императором, суть этого Пути должным образом передается из поколения в поколение. Во всех иных государствах забыты традиции, берущие начало из глубокой древности, и потому там провозглашены другие Пути… не основные и неистинные… Если попытаться вкратце изложить смысл единого основного истинного Пути, то сразу же станут видны всеобщие принципы мироздания. Суть этих принципов состоит в том, что небо, земля, все божества, вещи и явления этого мира произошли от всепорождающего духа двух божеств – Такамимусуби-но ками и Камимусуби-но ками… Поскольку в других государствах истинный путь не передается из поколения в поколение, там и не знают о способности Такамимусуби-но ками и Камимусуби-но ками порождать все сущее, а придумывают различные ложные учения… Боги в представлении китайцев – это всего лишь голые принципы, оторванные от реальности. А вот боги нашей драгоценной страны являются предками императора, который правит и поныне, и этим они отличаются от выдуманных богов».

Далеко не все читатели могут согласиться с утверждениями Норинаги-сана, но его слова продолжают находить отклик в душах японцев, людей с особым национальным характером, которые следуют по особому Пути, сотворенному богами. Залогом стабильности и процветания Японии Норинага считал непрерывность божественной императорской династии, а почитание императора – средством от всех потрясений. При этом Норинага ни в коей мере не противопоставлял сёгунов императорам, поскольку видел в сёгунах таких же почтительных подданных императора, как и все остальные японцы. На Западе идеи Мотоори Норинаги часто называют националистическими, но слово «патриотические» здесь более уместно. Как метко сказал однажды Фукудзава Юкити[146]: «Патриотизм – это гордость, происходящая от любви, а национализм – это гордость без любви». Любовь к Японии сквозит буквально в каждой строке, написанной Норинагой, и эта любовь бескорыстна. Выражением этого стало переложение «Записей» – человек корпел над древними текстами тридцать пять лет не ради денег и славы, а ради того, чтобы его современники вместе с их потомками могли бы черпать из неиссякаемого источника древнеяпонской мудрости. Впрочем, в труде «Проникновенные речи о противостоянии [варварам]», опубликованном в 1796 году, Норинаги-сан буквально проходит по границе между патриотизмом и национализмом, когда пишет о том, что статус Японии, как родины богини Аматэрасу-о-миками, много выше статуса Китая и Кореи[147].

Утагава Куниёси. Самурай в традиционном облачении. Из серии гравюр «Сэйтю Гисидэн», посвящщенной подвигу сорока семи ронинов

Выдающийся мыслитель Хирата Ацутанэ (1776–1843), которого от рождения звали Овада Масаёси, выражаясь языком известной притчи, «сварил рис и угостил им людей». Иначе говоря, Хирата-сан облек идеи Мотоори Норинаги в форму, доступную каждому японцу, вне зависимости от его образованности (при условии знания грамоты). Именно благодаря стараниям Мотоори Норинаги и Хираты Ацутанэ синтоизм из религиозной традиции превратился в нечто большее, в концепцию японского духа, сплачивающую японскую нацию. Высшим достоинством синтоизма, точнее – вторым по счету после его японской сущности, является преобладание духовных практик над доктриной, которой в синтоизме, собственно, и не существует. «Медитация заменит вам все прочее», – говорят буддисты. «Следуйте по пути, указанному Конфуцием и его последователем Чжу Си»[148], советуют китайцы.

Эта глава носит обзорный характер, и ее цель – познакомить читателей с концепцией кокугаку, не углубляясь в детали. Если кому-то захочется расширить свои знания, то к его услугам – разнообразная литература, начиная с трактатов Огю Сорая и заканчивая трудами известного этнографа Кунио Янагиты (1875–1962), уделявшего большое внимание изучению первичных верований японцев, из которых впоследствии сложился государственный синтоизм. Крайне интересно сочетать чтение трудов Мотоори Норинаги и Хирата Ацутанэ, это позволяет лучше понять идеи кокугаку и почувствовать их развитие.

Вот пример, касающийся такого важнейшего вопроса, как загробная жизнь. Мотоори Норинага, как и положено человеку, проведшему много лет над переложением «Записей о веяниях древности», представляет загробный мир таким, каким его увидел Идзанаги. «Когда люди умирают, то и хорошие, и плохие попадают в Страну мрака, иначе не бывает», – пишет Норинага-сан. Таким видели загробный мир древние японцы, но их потомки узнали о Сукхавати – Западной стране счастья, созданной буддой Амитабхой, где в жилищах из золота, серебра, драгоценных камней и кораллов в счастье и радости живут боги и люди, сподобившиеся достичь просветления. Зная о Сукхавати, трудно смириться с мыслью о посмертном пребывании в бесконечном мраке.

Впрочем, во мраке Ёми-но куни не предусмотрены пытки грешников, а в буддийском аду они присутствуют во множестве. Вот фрагмент из повести «Воспоминания» одного из лучших японских писателей ХХ века Дадзай Осаму. Рассказчик вспоминает свое детство:

«Читать меня учила служанка по имени Такэ, вместе с ней я прочитал много разных книг. Казалось, она полностью посвятила себя моему обучению… А еще Такэ объясняла мне моральные принципы. Она часто водила меня в буддийский храм, поучала, показывая свитки с картинками рая и ада. Грешники корчились в страшных муках: на спинах поджигателей красным огнем пылали корзины, сластолюбцев душили синие двуглавые змеи. Озера крови, горы острых игл, бездонная пропасть “огненного ада”, над которой клубится белый дым, и повсюду надрывно воют, разевая рты, бледные, изможденные люди. “Вот будешь лгать, тоже попадешь в ад, и черти вырвут тебе язык”, – сказала она, а я, испугавшись, расплакался. За храмом на невысоком пригорке находилось кладбище. Вдоль живой изгороди из керрий[149] или, может быть, каких-то других растений плотными рядами стояли ступы[150]. К ним были прикреплены черные, размером в полную луну железные обручи-колеса. “Надо раскрутить обруч, – сказала Такэ, – если он сразу же замрет на месте, то крутивший человек попадет в рай, а если, остановившись, обруч вдруг повернет вспять, значит, человека неминуемо ждет ад”. Когда крутила Такэ, обруч, приятно поскрипывая, какое-то время двигался, а потом обязательно замирал на месте. Если же крутил я, не раз случалось, что обруч начинал двигаться в обратную сторону. Помню, как-то осенью я один пошел в храм и стал крутить обручи, но все они, как будто сговорившись, поворачивали обратно. Я все крутил и крутил, с трудом сдерживая нарастающую ярость. Стало смеркаться, и мне пришлось уйти с кладбища. Я был в отчаянии»[151].

Ацутанэ-сан в своем трактате «Истинный священный столп духа» дополняет эсхатологию синто знанием о сокрытом мире какуриё, который управляет явленным миром уцусиё. В какуриё вместе с синтоистскими богами пребывают души умерших японцев, ставших ками. Предки-ками помогают тем, кто проявляет к ним почтение, и наказывают непочтительных. Живи правильно – и после смерти ты станешь ками в какуриё, а неправедная жизнь ввергнет тебя в вечный мрак. Благодаря Хирате Ацутанэ эсхатология синто обрела логическую завершенность, а у японцев появился еще один стимул для того, чтобы жить, не совершая плохих поступков. Священные места ками-но ясиро, куда снисходят ками, выполняют роль своеобразных окон между какуриё и уцусиё.

В труде «Основы древнего пути», опубликованном в 1811 году, Ацутанэ-сан трактует синто как древний путь-кодо. Идти по кодо, установленному богами-предками, означает почитать императора, усердно трудиться и дорожить семейными ценностями. Периодически патриотизм Хираты Ацутанэ скатывается в национализм, когда он начинает обосновывать превосходство Японии как «Страны богов» над другими странами, а японцев, потомков богов, – над прочими народами.

На закате жизни Хирата Ацутанэ начал открыто критиковать систему сёгуната и выступать за восстановление императорской власти. Во-первых, верность императору он ставил выше верности господину, в том числе – и сёгуну, а во-вторых, объяснял все переживаемые Японией проблемы, нарушением порядка, установленного богами. Узурпировав власть, сёгун нарушает свой долг перед императором, а не исполняя должным образом свои обязанности, нарушает долг перед народом. С кем-то другим власти могли бы обойтись более сурово, но Ацутанэ-сан был популярной личностью, почтенным хранителем японских традиций, имевшим тысячи учеников, поэтому ученого выслали на родину, в княжество Кубота, где он был помещен под домашний арест. Образно говоря, Хирата Ацутанэ заложил под сёгунат бочку с порохом, и его последователям оставалось только поджечь фитиль…

Из кокугаку «выросло» политическое движение Сонно Дзёи («Да здравствует император, долой варваров!»), провозглашавшее идею абсолютной лояльности к императору в сочетании с идеей об изгнании варваров, навязывавших Японии невыгодные для страны торговые договоры. Сёгунату в Сонно Дзёи места не отводилось, а идеальным решением создавшихся проблем представлялась война между варварами и бакуфу, в которой оба противника уничтожили бы друг друга… Однако жесткая позиция западных держав в сочетании с демонстрацией их военной мощи оказала отрезвляющее влияние на сторонников Сонно Дзёи и привела к рождению нового лозунга «Фукоку Кёхэй» («Богатая страна, сильная армия»).

К кокугаку можно относиться как угодно, но нужно понимать, что без этой концепции не было бы превращения Японии в богатую страну с сильной армией, которая победила в войне могущественную Российскую империю, и не было бы «японского чуда» второй половины ХХ века. Если вы верите в себя, то ваши возможности поистине безграничны…

Из кокугаку выросла совокупность идей кокутай, составляющая национальную идентичность японцев. Кокутай («тело нации») – идеальное название, выражающее суть и отражающее чаяния. Выдающийся мыслитель Аидзава Сэйсисай (1782–1863), бывший наставником Токугава Нариаки, отца Ёсинобу, последнего сёгуна из дома Токугава, сформулировал основную идею кокутая как неразрывную связь между императором и его подданными. Народ – это тело, а император – голова. Тело не может существовать без головы, а голова – без тела. Кокутай – это верность императору. Кокутай – это готовность на любые жертвы во имя процветания императорского дома. Кокутай – это быть японцем… Но, как говорится, «ножом и рыбу нарезать можно, и палец себе отрезать». После Реставрации Мейдзи концепция кокутай была возведена в ранг официальной национальной идеологии и в этом качестве способствовала превращению полезного патриотизма в крайне вредный шовинизм.

От кокутай берет начало нихондзинрон[152], учение об уникальности японцев, которому будет посвящена следующая глава.