Не успел Клим покинуть кабинет посла, как перед ним возник франт лет тридцати. В отличие от других, он не был облачён в форменный мундир, а так же, как Ардашев, носил статское платье. Костюм с отливом, шёлковый галстух и белоснежная сорочка с туго накрахмаленным по моде высоким воротником украшали внешность высокого красавца с чёрными нафиксатуаренными усами и небольшой мушкетёрской бородкой. Золотая цепочка часов свисала из кармашка пикового жилета. В чёрных лакированных туфлях незнакомца отражалась лепнина потолка, а из нагрудного кармана золотой петлёй выходила цепочка монокля. Из уголка рта щёголя торчала дорогая манила. От него исходил устойчивый аромат мужских духов «Букет хаммама» парфюмерного дома Уильяма Пенхалигона. Вынув изо рта сигару, он спросил:

— Все говорят, что именно вы и есть Клим Пантелеевич Ардашев. Это так?

— Вы правы. С кем имею честь?

— Галактион Иннокентьевич Лебедев, шифровальщик. На ваше имя пришла срочная депеша из Петербурга. Она зашифрована другим кодом. Как я полагаю, у вас имеется ключ. Но, впрочем, это не моё дело. Моя задача — передать её вам и за сим отобрать вашу подпись. Прошу пройти в мою берлогу.

Клим проследовал до конца коридора и оказался в небольшой комнате, где основное пространство занимал телеграфный аппарат Юза с чёрно-белыми клавишами.

Лебедев закрыл дверь на два оборота, подвинул Ардашеву стул и, сняв с полки два бокала и початую бутылку «Мартеля», молча их наполнил. Попыхивая сигарой, он вымолвил:

— Первую шифровку грех не обмыть. За знакомство!

— Хорошее дело!

Когда напиток приятно согрел душу, шифровальщик улыбнулся и сказал:

— Вы не сердитесь на секретаря. Он вредный, как августовская муха, но тому есть два объяснения. Пять лет назад Меняйло женился на восемнадцатилетней красавице. Привёз её в Вену. С детьми у них отчего-то не сложилось. На вечеринке в посольстве она познакомилась с молодым австрийским инженером. Влюбилась в него и бросила семью. Говорят, уже приняла католичество и вышла замуж. У них тут со вторым браком проще, чем у нас в России. С тех пор Адам Михайлович всех мужчин моложе себя люто ненавидит. Ко мне-то он уже привык, а вот вы — новая мишень для злопыхательства. Несчастный он и жалкий человечишка.

— Мне и невдомёк, что у него такая больная заноза в сердце сидит. А второе объяснение какое?

— Почта. Раньше корреспонденцией Шидловский занимался. В его отсутствие поручили Меняйло. Потом вы появились, но посол до сих пор не распорядился вас озадачить отправкой вализ. Вот он и бесится.

— Спасибо, что пояснили.

— Может, ещё поднимем?

— О нет, благодарю. Надобно послание расшифровать.

— Прекрасно вас понимаю. Без ложной скромности скажу, что шифровальщиков моего уровня на всё наше министерство лишь три человека. Один сидит в Петербурге, другой в Берлине и ваш слуга покорный в Вене. Потому мне многое позволяют. Видите, я даже мундир не ношу. Кстати, — он улыбнулся, — и вы тоже.

— Я просто не успел переодеться после возвращения из командировки.

— Знаю-знаю, всё посольство только вашу персону и обсуждает. Мол, приехал дипломат-сыщик из столицы и сразу во всём разобрался.

— Если быть честным, то не сразу и далеко не во всём, — поскромничал Клим.

Шифровальщик передал Ардашеву запечатанный конверт. Клим расписался в прошитой и пронумерованной книге. Хозяин кабинета проводил гостя до дверей и сказал:

— Заходите, не стесняйтесь. Всегда помогу, чем смогу.

Клим пожал новому приятелю на прощание руку и, миновав две двери, постучал в кабинет Истомина.

— Да-да, — послышалось оттуда.

— Павел Иванович, мне бы ключ от бывших владений Шидловского получить, да и сейф бы тоже не помешал, — войдя, пояснил Ардашев.

Первый секретарь посольства выдвинул ящик стола и, протянув ключи, сказал:

— Вы уж, Клим Пантелеевич, не сочтите за труд, соберите вещи господина Шидловского и передайте нашему секретарю. Их надобно в Россию отправить, родственникам покойного. Там у него любимая шахматная доска осталась. Мы, бывало, закончив дела, сражались с ним даже на службе. Мне до сих пор не верится, что он изменник. Ведь зачем тогда было кончать с собой?

— Расследование ещё до конца не завершено. Думаю, что по его окончании МИД выпустит закрытый циркуляр, из которого многое выяснится.

— Да-да, конечно.

Клим осмотрел ключи и сказал:

— Здесь один ключ от кабинета и два ключа, как я понимаю, от сейфа. А где же третий?

— Шидловский его потерял. Посол обещал купить новый сейф, но так и не сподобился. По сути дела — это несгораемый шкаф с обычным внутренним замком. Цифрового кода на нём нет. Если вы на этот счёт переживаете — опечатывайте его в конце дня сургучной печатью и сдавайте под роспись секретарю.

— Благодарю, — кивнул Ардашев и вошёл в соседнее помещение.

Оно не отличалось от служебных кабинетов российских служащих за границей: в левом дальнем углу — сейф, у окна — стол с зелёным сукном и скромным письменным прибором, деревянное жёсткое кресло с подлокотниками, два венских стула, шкаф для бумаг и вешалка для одежды справа от входной двери. Ничего лишнего. Небольшие настенные часы показывали половину первого.

Губернский секретарь вынул из чемодана саквояж и взял путеводитель Бедекера. Распечатав серый казённый конверт, принялся за работу. Шифрованное послание от Клосен-Смита означало, что в Вене ещё придётся задержаться: «Игрок застрелился. Необходимо установить куратора Стрельца. Возможна утечка сведений. Будьте осторожны. Зевс». Ардашев выдвинул шибер и, открыв дверцу печи, сжёг клочок бумаги.

«Ну вот, сколько сразу новостей, — закурив сигарету, подумал Клим. — Встреча на ипподроме отменяется. Чёрный монах, очевидно, добрался до Майера и начал его шантажировать, заставляя передать стенографические записи совещания с Людвигом Пичлером. И тот не выдержал, покончил с собой. Ясно, что никаких скорописных отчётов этот любитель церковного облачения не получил. Допуская, что эти бумаги находятся у меня, он прекрасно понимает невозможность их передачи телеграммой. Длинное сообщение перехватить и расшифровать легко. Стало быть, выход один — запечатать стенограмму в конверт, залить сургучом и отправить вализой. А если почту вскроют? Поэтому статский советник и предупреждает меня о возможной утечке сведений. Клосен-Смит прозорлив, ничего не скажешь. Ну что ж, посмотрим, что будет дальше…»

— Позволите? — послышался голос, и Клим поднял глаза.

В дверях, как в картинной раме, возник полковник Воронин. Он держал в руках бутылку мадеры и два бокала.

— Да-да, Герман Маркович, милости прошу!

Военный агент несколько раз потянул носом и, расставив на столе бокалы, разлил в них вино и заметил:

— А вы, я вижу, шифровочку уже в печке сожгли. Всё правильно. И что там вам статский советник Клосен-Смит отписал?

Клим улыбнулся, затушил сигарету, но промолчал.

— А впрочем, я и так знаю. Хотите расскажу?

— Всегда рад выслушать собеседника.

— Сначала давайте выпьем. «Тинта негра» — моя любимая мадера. Это, конечно, не «Мартель» нашего денди Галактиоши, но, скажу я вам, вещь отменная. Prosit![79]

— Prosit!

— Так вот, — откидываясь на спинку стула, заскрипел ремнями полковник. — Вчера застрелился лейтенант из австрийского военно-морского министерства Феликс Майер, стенографист. Слыхали о таком?

— Я в Вене, в сущности, всего второй день и ещё никого не знаю, — пожал плечами Ардашев.

— Да бросьте! — махнул рукой Воронин и закурил сигарету. Он с наслаждением затянулся и продолжил: — Лейтенантишка этот оставил покаянное письмо: мол, его шантажируют, но он выбрал смерть вместо предательства. Каков хитрец! Решил чистеньким на тот свет уйти, но вы же знаете — бог шельму метит! Да-с!.. — задумчиво протянул он и вновь наполнил бокалы. — Поднимем?

— Ваше здоровье!

— И ваше, добрый человек!

— Интересная история.

— Вот! — обрадовался Воронин. — Я знал, что она вам понравится.

— Так и что же дальше?

— А дальше начали проверять его письменный стол и выяснили, что во время заседаний он подкладывал под листы лишнюю копирку и, как вы понимаете, передавал кому-то секреты военно-морского министерства.

— Надо же! Случаем, не вы его завербовали?

— В том-то и дело, что к нам он никакого отношения не имел. Но ещё недавно разогнанный государем Осведомительный отдел Министерства иностранных дел не переставал кичиться перед Генеральным штабом своим источником в Вене. Сдаётся мне, что Феликс Майер и был тайным агентом вашего непосредственного начальника.

— Кого вы имеете в виду?

— Полно-те, Клим Пантелеевич! Вы же знаете, что я говорю о статском советнике Клосен-Смите.

— А что вы хотите от меня услышать, Герман Маркович?

Военный агент придвинулся к Ардашеву и спросил:

— Феликс Майер был ваш?

Клим встретил визави немигающим взглядом, и по лицу полковника пробежала судорога. Он отвернулся. Ардашев сполна насладился его растерянностью и ответил:

— Нет, не мой. Я никогда его не видел.

Воронин вновь налил вина и сказал:

— Да бог с ним, с этим лейтенантом. Рекомендацию вам для вступления в Английский клуб я подписал.

— Отлично, спасибо!

— Приходите. Там масса интересных людей.

— С удовольствием.

— А позволите нескромный вопрос?

— Задавайте, но я не обещаю, что отвечу.

— На кого работал Шидловский?

— Не знаю, — покачал головой Ардашев. — Есть некоторые соображения на этот счёт, но они мне кажутся сырыми… Скажите, Герман Маркович, я могу в случае необходимости рассчитывать на вашу помощь если не действием, то хотя бы советом? Ведь у вас огромный опыт.

— Естественно, дорогой Клим Пантелеевич! — расцвёл военный агент и поднял бокал. — За дружбу!

— За дружбу!

Клим закурил сигарету и спросил:

— Скажите, пожалуйста, а в котором часу отправляется поезд с нашим курьером?

— В восемь с Северного вокзала. Но пакеты надобно сдать секретарю не позже пяти пополудни для вторичной упаковки.

— Меняйло всегда занимался почтой?

— Нет, раньше корреспонденцией заправлял Шидловский. Но, когда он исчез, посол поручил это дело Адаму Михайловичу. Потом появились вы. И вроде бы заняли место второго секретаря, но отправка вализы так и осталась у Меняйло. Поэтому он и злится на вас.

— Вы курьера знаете?

— А какой из двух вас интересует?

— Оба.

— Арефий Викторович Панюков, тридцати шести лет. Семинарию окончил. В университете учился, но потом бросил. Устроился в МИД депеши доставлять. Пунктуальный, молчаливый. Но с Шидловским не ладил. Вечно у них споры по пустякам возникали из-за пакетов: то сургуч не так лежит, то печать плохо читается. Это основной наш курьер. Но в начале июня он заболел. И прислали отставного штабс-капитана Мезенцева. Вот с ним второй секретарь прекрасно общался. Но в прошлый раз его опять сменил Панюков. Должно быть, в понедельник он и будет.

— А как он добирается на вокзал? На посольской пролётке?

— Нет, на извозчике. Да бог с ними, с курьерами. Вам-то зачем голову этим забивать?

— А что, если завтра посол поручит мне вновь почтой заниматься?

— Согласен. Всякое может случится.

Полковник разлил по бокалам вино и проронил:

— Остались лишь последние капли этого божественного нектара. За нас!

— За нас!

— Хорошее вино, правда? Мадера — самый крепкий напиток, подаваемый на дипломатических обедах. Водки, к сожалению, там не бывает. Не любят европейцы нашу беленькую. А зря. Что ж, не буду утомлять вас своим присутствием. До понедельника!

— Всего доброго, господин полковник.

Ардашев остался один. Он закрыл дверь на ключ и принялся составлять телеграмму. Не так-то просто в нескольких предложениях передать основную суть недавних событий. Когда с текстом было покончено, Клим вновь открыл путеводитель Бедекера. Закончив шифровку, он применил код.

Галактион Лебедев вновь впустил Ардашева в кабинет. Получив от последнего листок с цифрами, он перешифровал его, закодировал и отправил телеграмму на Певческий Мост.

Вернувшись к себе, чиновник особых поручений принялся просматривать тетради Шидловского. Аким Акимович — надо отдать ему должное — не ленился и аккуратно фиксировал все сыгранные в Английском клубе партии за несколько последних лет. Причём делал он это так, как полагалось: указывал дату, соперника и название дебюта. Среди его шахматных визави присутствовали французы, англичане, немцы, австрийцы, итальянцы и турки. Клим расположил их фамилии в столбик и подчеркнул только тех, с кем второй секретарь сражался в этом году. Все партии были дописаны до конца, и лишь одна, Венская, сыгранная тридцать первого мая с англичанином Мэттью Леманом, почему-то прервалась на одиннадцатом ходу. Больше Шидловский ни с кем не играл, а восемнадцатого числа он уже находился в Триесте.

Ардашев снял с полки шахматы, расставил их и повторил записанный дебют. Второй секретарь, игравший белыми, загнал соперника в угол. «На ход чёрных 11… g7:f6 белые ответят 12. Л:f6+ (шах), — рассуждал Клим. — Взятие чёрным конём белой ладьи на f6 не спасёт англичанина, потому что белый ферзь съест несчастного коня и снова объявит шах, а ещё через два хода противник схлопочет стопроцентный мат. Почему же этот аккуратист-теоретик, понимая перспективу быстрого выигрыша, тем не менее бросил партию, отказавшись от эффектного разгрома чёрных? Вероятно, потому, что разговор, начатый за шахматной доской, был для него важнее тщеславной победы. Хотел бы я знать, что он обсуждал с этим Мэттью Леманом…»

Клим почувствовал муки голода и вспомнил, что не ел почти сутки. Он усмехнулся мысленно: «Зато выкурил почти пачку сигарет, выпил рюмку коньяка и полбутылки мадеры». Он посмотрел на часы: почти пять пополудни. Клим вдруг замер: «Господи! Как же я сразу об этом не подумал? Я точно помню, что когда покидал шхуну, то отметил про себя, что вместе со мной на берег сошли восемь человек. Я ещё подумал, что трое монахов ожидаемо остались на острове. Но ведь должны были воротиться девять? Значит, один не вернулся. Но кто? Голова у меня тогда так болела, что я не обратил на эту деталь внимания. А ведь получается, что в одиночку в экскурсии участвовал только тот человек с дорогой трубкой, все остальные были в компании с кем-то. Он и лицо брил, как все католические монахи, и трубку держал левой рукой… По словам кладовщика камеры хранения, святой отец, получивший чужой саквояж, тоже был леворуким. А не он ли и поставил точку в судьбе Шидловского? В таком случае мне нужно срочно выезжать обратно в Фиуме, а потом успеть появиться на службе в понедельник до пяти пополудни, чтобы запечатать конверт для передачи дипкурьеру. Что ж, всё самое важное у меня в саквояже. Как говаривал Цицерон, «оmnia mea mecum porto»[80]. Хотя, конечно, он вкладывал несколько иной смысл в это выражение». Дипломат посчитал остатки денег и недовольно покачал головой: «В обрез. Тратить три тысячи крон, предназначенных для передачи Феликсу Майеру, пожалуй, не стоит. Составлять командировочный отчёт и ждать, пока его проверит бухгалтер, а потом подпишет посол, сейчас нет времени. Мне придётся пояснять князю, зачем я возвращаюсь туда, откуда только что приехал, и оправдываться, почему я не догадался об исчезнувшем пассажире, находясь в Фиуме. Ещё и знакомую шарманку заведёт про скудное финансирование посольства и свой вклад в покупку здания. Нет уж, увольте. Лучше доберусь вторым классом. Уйду тихо, не прощаясь, по-английски. Всё равно рабочий день уже закончился, и меня никто не хватится».

Ардашев успел заехать на квартиру. Порядок там уже навели, и грузчики затаскивали новый матрац. Горничная отчитывалась перед привратником и Меняйло об уборке. Последний молча протянул Климу новый ключ и удалился. Дипломат принял ванну, сменил сорочку и покинул комнаты теперь уже с одним саквояжем и тростью. На этот раз не было смысла тратить время на установку маячков, выявляющих постороннее проникновение в жилище.

Южный вокзал уже изрядно поднадоел чиновнику особых поручений. На вагоне второго класса теперь значилась надпись: «Вена — Грац — Фиуме». Он успел перекусить в буфете, и, стоило локомотиву тронуться, Клим расслабился и задремал. Драгоценную стенограмму Феликса Майера он взял с собой, не рискуя оставить её ни в кабинете, ни в квартире. Впереди были ночь и двенадцатичасовой путь до курорта.