Прогулявшись пешком, Ардашев купил в киоске неподалёку от посольства газеты. И только одна из них — всё та же «Новая свободная пресса» — в рубрике «Происшествия» сообщала: «1 июля на острове Кассионе найден труп утопленника. Им оказался второй секретарь русского посольства в Вене г-н Шидловский. Как мы уже ранее извещали, 20 июня он отдыхал на пляже в Фиуме, уплыл и не вернулся. Тело передано русскому дипломату г-ну Ардашеву. По словам полиции, оснований для производства дознания не имеется».

Появление чиновника особых поручений в посольстве сразу привлекло внимание коллег. Первым к дипломату приблизился высокий полковник в мундире с иголочки. Он носил аккуратные усы и брил бороду. Проскрипев зеркально начищенными сапогами, он протянул руку и сказал:

— Во-первых, Клим Пантелеевич, разрешите рекомендоваться: военный агент Герман Маркович Воронин, а во-вторых, позвольте вас поздравить с прекрасно выполненной задачей по поиску Шидловского.

— Я весьма польщён, благодарю вас и рад знакомству, — скромно вымолвил Клим, отвечая на рукопожатие.

— А! Прибыли? А вас тут работа заждалась. Я вам на стол две кучи навалил… бумаг, — ехидно хихикнул Меняйло, но руки не подал.

— Адам Михайлович, вы обещали распорядиться о смене замка квартиры Шидловского, помните? — осведомился Клим.

— Ах да, совсем забыл, — мотнул он головой. — Но теперь ничто не мешает вам это сделать самому, не так ли?

— Именно так я и поступил, потому что по приезде обнаружил там настоящий погром. Всё перевёрнуто вверх дном. Даже матрац порезали.

— Ой, что вы говорите! — наигранно взмахнул руками секретарь. — Так срочно телефонируйте в полицию. Медлить нельзя!

— Привратник уже оповестил властей. По его словам, вчера явился слесарь и сказал, что пришёл чинить кран по просьбе, поступившей из русского посольства. Консьерж протелефонировал сюда, чтобы убедиться, так ли это на самом деле. Трубку взяли вы, но даже не стали ничего выяснять и, сославшись на занятость, прервали разговор. И тому ничего не оставалось, как впустить незваного гостя. Вопрос первый: вы посылали слесаря в мою квартиру?

— А зачем мне это делать? Какое мне дело до вашего крана?

— Стало быть, не посылали. Тогда второй вопрос: как вы можете объяснить вашу небрежность и легкомыслие?

— Вы что же, господин губернский секретарь, смеете допрашивать чиновника, который старше вас чином?

— Именно.

— Господин Ардашев — чиновник особых поручений Министерства иностранных дел, — с хитрой улыбкой встрял в разговор военный агент. — Шутка ли, губернский секретарь послан на должность, занимаемую ранее пропавшим надворным советником. Это всё равно что корнета поставили бы командовать драгунским полком. Отсюда вывод: такое решение мог принять только один человек — всесильный Николай Карлович Гирс. Именно он дал столь широкие полномочия молодому дипломату, чтобы найти пропавшего Акима Акимовича Шидловского. И с этим поручением, как вы понимаете, господин Ардашев великолепно справился. Так что не советую вам, Адам Михайлович, пререкаться с нашим коллегой, ведь по возвращении на Певческий Мост он будет обязан подробно изложить в рапорте детали больших и малых происшествий. И негласный обыск, проведённый в его меблированных комнатах неизвестным лицом, там будет обязательно отражён, как и фамилия человека, по чьей безалаберности это случилось.

— Ах вот оно что! — сузив глаза, жёлчно прошипел секретарь. — Его сюда шпионить за нами приставили?

— Ох, Адам Михайлович! — вздохнул Воронин. — Не учит вас жизнь. Чувствую, накликаете вы на себя беду. Вон, смотрите, господин губернский секретарь уже желваками играет.

— Сударь, — усмехнулся Ардашев, глядя на Меняйло, — ваша персона действительно может заинтересовать тех, кто занимается шпионством, именно потому, что вы с крайним небрежением относитесь к службе. Однако я не могу тратить время на нравоучения, а посему извольте приступить к вашим прямым обязанностям и сообщить его высокопревосходительству, что я готов доложить ему о результатах командировки.

— О чём спор, господа? — вопросил невысокий, коренастый человек средних лет с роскошными усами, бородкой клинышком, открытым лицом и добрыми глазами.

— В квартире господина Ардашева неизвестный устроил обыск, а проще сказать, погром. Но его могло бы и не быть, прояви Адам Михайлович хоть толику внимания, — пояснил полковник.

Недовольный услышанным, Меняйло проворчал что-то себе под нос и скрылся за кабинетной дверью посла.

— Истомин Павел Иванович, первый секретарь, — протянул Климу руку незнакомец.

— Клим Пантелеевич Ардашев.

— Мы все потрясены судьбой Акима Акимовича. Неужели он решил сбежать?

— К сожалению, очень на это похоже, Павел Иванович. Надеюсь, с вашей помощью мне удастся расставить все точки над «i». Я слышал, вы с ним дружили?

— Нет-нет, что вы! Скорее приятельствовали, — поспешил оправдаться Истомин. — У нас было лишь общее увлечение шахматами, и ничего более. — Он бросил на Клима суровый взгляд и спросил: — А вы, Клим Пантелеевич, собираетесь втягиваться в посольскую рутину? У нас много работы.

— Я, собственно, к ней приступил, как только прибыл в Вену. Если позволите, после беседы с послом я загляну к вам, и мы всё обсудим.

— Да, конечно.

Тем временем появился секретарь.

— Родион Константинович вас ожидает, — сухо бросил Меняйло и уселся за стол.

Клим вошёл в кабинет.

— Ваше высокопревосходительство, позволите?

— Заходите.

Князь был в том же самом облачении. Перед ним опять были разложены карточки с именами. Он озабоченно морщил лоб и барабанил пальцами, словно у него не хватало резервной колоды в пасьянсе.

— Простите, что я зашёл с чемоданом. В нём важные бумаги, и я не могу его бросить. Моя квартира подверглась обыску и погрому. Пока не сменят замок входной двери, в ней нельзя оставлять вещи.

— То есть как? — удивлённо поднял глаза посол. — Кто посмел?

Клим поведал о случившемся, не забыв упомянуть и разгильдяйство секретаря.

— Ах вот оно что! Меняйло уже успел заявить мне, что вы ведёте себя слишком вызывающе и уничижительно отзываетесь о нём в присутствии коллег. А тут, оказывается, совсем другой коленкор. Ладно, с ним я разберусь позже. А теперь прошу вас подробнейшим образом изложить ситуацию с Шидловским. Как вы нашли его труп? Где? И что с ним случилось на самом деле?

Ардашев рассказал о полицейском инспекторе, камере хранения, встрече с художником, о своей оплошности в подземелье, возвращении на остров, обнаружении трупа и результатах его вскрытия. Об изобретениях Карела Новака и Людвига Пичлера, как и об убийствах учёных, он умолчал. Не обмолвился губернский секретарь ни словом и о стенографических записях, найденных в часах. Свою речь он закончил следующим пояснением:

— Уже перед отъездом из Фиуме мне удалось выяснить, что в Триест Шидловский отправился вместе с баронессой Паулиной фон Штайнер. Она вдова австрийского финансиста, члена парламента. У меня большие сомнения в том, что эта дама могла быть любовницей иностранного дипломата среднего статуса. К тому же все описывают баронессу как красавицу, а Шидловский привлекательностью не отличался. Да и жили они в разных номерах и общались как-то холодно. В воскресенье утром Аким Акимович расплатился за отель и выехал в Фиуме. А вдова пробыла в Триесте до вторника. В тот день она получила телеграмму неизвестного мне содержания и, вероятно, вернулась в Вену. В ближайшие дни я постараюсь выяснить круг её знакомых. Если у меня сложится подозрение, что она работает на чью-то разведку, то тогда откроются новые возможности для воссоздания картины предательства надворного советника.

— Вы уверены в его измене?

— Абсолютно. Он всё продумал заранее: и сдачу саквояжа в камеру хранения, и своё исчезновение в волнах Адриатики. Иначе зачем имитировать гибель в море?

— Шифровальщик доложил мне, что Петербург поменял коды. Вы имеете к этому отношение?

Клим открыл чемодан, вынул из саквояжа фотоаппарат «Ланкастер», закамуфлированный под часы, положил на стол перед князем и пояснил:

— Это миниатюрная шпионская камера. Её используют для фотографирования документов. Я нашёл её в керосиновой лампе у Шидловского. Певческий Мост сообщил мне, что не передавал ему этот фотоаппарат. Значит, он получил его от представителя другого государства. Вероятно, поэтому МИД и решил сменить шифровальные коды в нашем посольстве и консульстве Триеста.

Посол повертел вещицу в руках и спросил:

— Как эти часики открываются?

Клим надавил на рычажок, выступающий через прорезь в заднем корпусе часов, и тотчас выехал объектив.

— В сильфоне камеры шесть подпружиненных секций для фокусировки, менисковая линза и шторный затвор, — пояснил Ардашев.

Князь подержал в руках фальшчасы и, вернув Климу, заметил:

— А вы, я вижу, большой дока в шпионских делах. Хотя чему удивляться, если вас послал Клосен-Смит? Слыхал я про Осведомительный отдел. Жаль, правда, что просуществовал он недолго. Вы, случаем, не выпускник первого набора?

— Вы совершенно правы, ваше высокопревосходительство.

— То-то я смотрю, как быстро вы всё по полочкам разложили! И баронесса, и Шидловский. За считаные дни отыскали пропавшего второго секретаря у чёрта на куличках — в подземелье францисканского монастыря, да ещё и на острове! Куда петербургским сыщикам до вас! Но один момент меня всё-таки смущает: неужели вы думаете, что баронесса связана с чёрным монахом?

— Ну а зачем бы тогда Шидловский поехал с ней в Триест?

— А вы уже уведомили о ней Петербург?

— Нет, ваше высокопревосходительство. Я ведь телеграммы могу отправлять только из посольства. По приезде у меня ещё не было времени засесть за отчёт, но сегодня я его составлю.

— А как же насчёт фальшивых часов вы им сообщили? Вы ведь, насколько я знаю, после заселения в меблированные комнаты в посольство не возвращались, — глядя с прищуром, осведомился посол.

— Я послал её из консульства в Триесте.

— Ах да. Я об этом и не подумал. А сегодняшний текст вы отдадите нашему шифровальщику?

— Он получит уже шифровку, то есть набор цифр, и снова зашифрует посольским кодом и только потом отобьёт телеграмму.

— Я не пойму, — недовольно наморщил лоб Рязанов-Дашков. — У вас что же, есть от меня секреты?

— Что касается личной шифровки телеграмм, то я выполняю приказ статского советника Клосен-Смита. Могу предположить, что он согласовал этот вопрос с министром иностранных дел.

Князь поднялся и подошёл к окну. Рассматривая улицу, он заложил ладонь за борт форменного мундира и спросил:

— А баронессу вы будете упоминать в телеграмме?

— Возможно.

— Видите ли, в чём дело, — покачиваясь с пяток на носок, провещал полный статский генерал. — Паулина фон Штайнер — моя хорошая знакомая. Я знал её мужа. А потом, когда его не стало, финансовое положение вдовы сильно пошатнулось. Я иногда ей помогаю. Чего греха таить, это я послал Шидловского сопроводить баронессу в Триест на короткий отдых. Я, как вы понимаете, вечно занят на службе, и мне сложно составить ей компанию, а дамы её положения в одиночку на курорт не ездят. К тому же если бы газетчики увидели нас вместе, то сразу раструбили бы эту новость на весь свет. Вот я и предложил второму секретарю посольства сопроводить Паулину. Я подумал, что человек он холостой, ревновать его некому. Да и отдохнуть надворному советнику тоже не помешает. Аким Акимович моё предложение принял охотно. Вояжировали они сугубо за мой счёт. Ни одной государственной копейки я не потратил. Да разве мог я представить, что он потом умотает в Фиуме? Теперь-то, задним умом, я понимаю, что Шидловский давно всё решил. В понедельник он не явился на службу, и в посольство пришла депеша от тамошних полицейских, что он утонул. Мне ничего не оставалось, как во вторник послать Паулине короткую телеграмму, чтобы она возвращалась. Отель я бронировал раньше и потому знал её адрес. Если у вас есть ко мне вопросы — спрашивайте, не стесняйтесь.

— На сколько дней планировался отдых баронессы и второго секретаря в Триесте?

— На десять, — выдохнул посол.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. У меня нет надобности сообщать эти подробности в Петербург, потому что исчезновение второго секретаря посольства никак не связано с Паулиной фон Штайнер. Да и её личность меня больше не интересует. Теперь мне ясно, что Шидловский всё равно бы уехал в Фиуме в субботу вечером, поскольку вся операция с его «исчезновением» была задумана с учётом времени прохождения шхуны «Святая Мария» мимо бухты, в которой расположен городской пляж.

— Рад, что мы поняли друг друга. Да разве мог я заподозрить Акима Акимовича в измене? Я полностью ему доверял и смотрел сквозь пальцы на некоторые его недочёты. А он нас дурачил. Разочарование в людях — самое большое огорчение и самое частое. Если у вас доброе сердце, то вам хочется верить, что и окружающие смотрят на мир так же. Только чаще всего оказывается наоборот. И тогда к концу жизни вы можете превратиться в нервического мизантропа. Выход один — заранее сказать себе: «Все люди разные: плохие и хорошие, честные и патологические вруны. С этим придётся смириться. Другого мира вокруг меня нет». — Посол вернулся на место и спросил: — Чем я могу вам ещё помочь?

— Хотелось бы попасть в Английский клуб, о котором вы мне рассказывали. Помнится, речь шла о двух рекомендациях.

— Каюсь, совсем забыл об этом. Он открывает двери в понедельник, в восемь пополудни. Там ожидается собрание, а после него — шпицбал[77]. Я велю заранее доставить бумаги в совет старшин от меня и полковника Воронина. Прямо сейчас и распоряжусь.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. Странно, что заседания по понедельникам.

— Так решил совет старшин. По их английской логике начало рабочей недели должно не только огорчать, но и радовать.

— Резонно. Если позволите, у меня есть ещё одна просьба.

— Слушаю.

— Я надеюсь остаться в Вене ещё на некоторое время, чтобы поставить точку в деле Шидловского. Боюсь, у меня не будет времени для работы над документами посольства и на дежурство в консульстве. В связи с этим прошу вас разрешить мне свободный служебный график.

— Хорошо. Я предупрежу Истомина. Не беспокойтесь. Что ещё?

— Со всем остальным я справлюсь сам. Спасибо.

— Не за что, Клим Пантелеевич. А насчёт кавардака в вашей квартире не беспокойтесь. Меняйло будет лично отвечать за наведение там порядка. К тому же я поручу ему собрать все вещи Шидловского, находящиеся у вас, упаковать их и переслать родственникам покойного. Я сейчас же пошлю его на Беатриксгассе, 9. Пусть сам разбирается с полицией и хозяевами. — Посол развёл руками и, улыбнувшись, сказал: — Я больше вас не задерживаю.

Клим поднялся и, склонив голову в вежливом поклоне, изрёк:

— Честь имею.

Когда он уже потянул дверную ручку на себя, то услышал сзади:

— Не забывайте советоваться со мной, господин Ардашев. Вена ещё то змеиное гнездо…

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство, всенепременно, — ответил Клим, вспомнив, как несколько дней назад Рязанов — Дашков читал ему нравоучительную лекцию об опасности австрийских красоток, да ещё грозился «феферу задать» и советовал «зарубить на носу», что «шуры-муры» с местными Магдалинами опасны.

«А теперь вот сам кается, как ягнёнок, — мысленно усмехнулся губернский секретарь, — но насчёт баронессы я поступил верно. Проку от этих сведений Петербургу мало, а вот огласка их, даже случайная, опасна. Князь — персона имперского масштаба — в любой момент может стать министром иностранных дел. И что тогда случится со статским советником Клосен-Смитом и губернским секретарём Ардашевым?»[78]