Второе июля началось вполне прозаически. Клим попрощался с гостеприимной синьорой Фиорелли и её внучкой. В глазах Лауры блестели слёзы. За три дня она так привыкла к вежливому и симпатичному постояльцу, что ей не хотелось с ним расставаться.
Ардашев передал вдове на десять крон больше положенного, но та, не заметив его щедрости, всё тараторила, желая гостю счастливой дороги, здоровья, долголетия родителям, удачи в делах и добрых попутчиков в путешествиях.
Дипломат покинул дом под тридцать шестым номером по улице Корзо с таким чувством, будто гостил у близких сердцу людей. Он взял коляску и добрался до вокзала, оставив вещи в камере хранения у знакомого по недавней встрече кладовщика, а потом тот же экипаж, стуча железными колёсами, доставил его к полицейскому участку.
Чиновника по особым поручениям здесь ждали. Дежурный вызвал Франца Ковача, и тот повёл Клима на второй этаж к комиссару, в кабинете которого дипломат подписал несколько уже набранных на пишущей машинке бумаг, суть которых сводилась к тем вопросам, о которых вчера говорил инспектор. Пожав посланнику российского МИДа руку, улыбчивый толстяк с бакенбардами, седыми усами и в форменном мундире проводил гостя до двери, пообещав всяческое содействие при перевозке тела Шидловского, и даже распорядился прикрепить к Ардашеву полицейскую пролётку. Последнее обстоятельство сэкономило Климу массу времени.
Местная похоронная контора взяла на себя хлопоты по приведению покойника в надлежащий вид, покупку одежды и доставку усопшего в Триест в свинцовом гробу. После того как останки были погружены в багажный вагон, Клим протелефонировал в русское консульство и, кратко остановившись на известных полиции обстоятельствах обнаружения трупа, договорился о встрече тела титулярным советником Скальчевским на тамошнем вокзале и попросил известить о случившемся Певческий Мост. И только в шесть пополудни паровоз дал гудок и отошёл от дебаркадера Фиуме. «Ну вот, — выдохнул Ардашев, размышляя и глядя вслед удаляющемуся составу, — основную задачу я выполнил. Шидловский найден, и со времени моего прибытия в Вену прошла всего неделя. Совсем неплохо, если не считать, что меня чуть не убили. Что ж, теперь надобно взять билет на девятичасовой поезд, поужинать и добраться до полицейского участка. Посмотрим, чем обрадует инспектор».
Франц Ковач вышел на улицу без пяти минут восемь — как раз в тот момент, когда к зданию подкатил Ардашев. Клим, приказав вознице дожидаться, спрыгнул с коляски и шагнул навстречу старому сыщику.
— Ровелла не подвёл, — улыбнулся инспектор и передал Климу серый телеграфный конверт. — Не торопитесь, прочтёте позже. Честно говоря, я вам не завидую. В такую переделку вы попали! И одному Господу известно, что ожидает вас в Вене. Но как говорится: «Praemonitus, praemunitus»[76].
— Признательно вам благодарен, господин инспектор!
— Ничего-ничего! Всё у вас получится.
— С вашей помощью — наверняка!
— А меня сегодня обрадовали: тот самый господин Грубер из Триеста протелефонировал и сказал, что по распоряжению окружного прокурора дело по убийству Людвига Пичлера присоединили к делу по убийству Карела Новака. И теперь всем будут заниматься тайная полиция и судебный следователь Триеста по особо важным делам. Как видите, я оказался прав: тут пахнет шпионством. Чует моё сердце, что злодей в монашеском обличье не успокоится. Будут ещё жертвы. Так что очень вас прошу — соблюдайте осторожность. Ведь, положа руку на сердце, там, в монастырском подземелье, вы допустили ошибку, которая могла стоить вам жизни. А она у вас должна быть долгой. Желаю удачи, господин Ардашев! — искреннее произнёс полицейский и протянул руку.
— Спасибо! Примите и от меня, господин инспектор, самые искренние и тёплые пожелания! — ответив на рукопожатие, не остался в долгу Клим.
— С Богом!
— Честь имею!
Когда коляска уже тронулась, сзади послышалось:
— И бросайте курить! Берегите лёгкие!
Ардашев улыбнулся и махнул на прощание рукой. Когда экипаж свернул на соседнюю улицу, он открыл конверт. Текст телеграммы был краток: «Баронесса Паулина фон Штайнер — любовница русского посла в Вене».
Поезд, проделав двенадцатичасовой путь, задрожал на стыках рельс и покатил по пригородам австрийской столицы. Утренние лучи играли на стёклах вагона, слепя проснувшихся пассажиров. Ардашев отворил окно. В купе ворвался свежий воздух, а с ним и минорные звуки рожков стрелочников. Будто соперничая с ними, паровоз вдруг протяжно засвистел и сбавил ход. Вскоре послышался скрип и стук тормозов. Загрохотали чугунные буфера, вагон качнуло, и состав, издав последний вздох, остановился.
На перроне гудела разноликая цветная толпа и слышались свистки маневровых паровозов. Раздался удар станционного колокола, возвещавший о прибытии поезда Фиуме — Вена.
Пассажиры высыпались из вагонов и в сопровождении артельщиков, везущих на тележках багаж, заторопились на вокзальную площадь. Мутные лампы потушенных газовых фонарей смотрели на людей незрячими бельмами. От локомотива несло угольной гарью, а от шпал — креозотом. Лёгкий ветер, на радость сильной половины человечества, заставлял дамские платья теснее облегать фигуры красоток, шествующих по перрону.
Ардашев, уже порядком растративший курьерскую дачу, не стал нанимать дорогущий фиакр, а взял обычный комфортабль. Вена, как молодая жена в медовый месяц, не переставала вызывать восхищение. Чистые мощёные улицы, дома будто с акварели, зелёные бульвары с фонтанами… Во всём чувствовалась забота жителей о городе, в котором им суждено было родиться.
Добравшись до четырёхэтажного дома с кариатидами на Беатриксгассе, 9, Клим поднялся на второй этаж с чемоданчиком и остановился перед дверью с медной цифрой пять. «Ну вот, меня посетил незваный гость, — мысленно констатировал он. — Этот наглец даже не попытался скрыть своё проникновение. Наверняка видел спички, вложенные между притолокой и входной дверью, но не удосужился вернуть их на прежние места». Ардашев сунул ключ в замочную скважину, и он легко сделал два оборота. «А ведь я просил секретаря поменять замок, но он так и не удосужился», — с огорчением подумал чиновник особых поручений.
Он вошёл в переднюю и застыл на месте. Квартира выглядела так, будто её только что покинули погромщики. Пустыми глазницами выдвинутых ящиков печально косился на дипломата письменный стол. Один ящик был разобран. Оказалось, что его дальняя доска была полая и служила тайником. «Как же я сразу об этом не догадался? Хотел бы я знать, что держал там Шидловский… Но, с другой стороны, это могло быть и ложным потаённым местом с какой-нибудь фальшивкой для отвода глаз от главного тайника. Уж очень легко тогда всё нашлось: ключи от стола под ножкой керосиновой лампы, молоток и отвёртка в ящике и полая дальняя доска. Подсказка за подсказкой, как в детской настольной игре про клад. Очень бы я хотел надеяться, что всё обстояло именно так».
Клим поднял голову: наполовину оборванные шторы с портьерами уныло болтались на гардинах. Перевёрнутое вверх ножками деревянное кресло свидетельствовало о том, что его осматривали снизу. Разрезанный кожаный диван оголил торчащие из него пружины. Книги, стоявшие ранее на подоконнике, теперь беспорядочно валялись в разных местах комнаты. Содержимое буфета свалили подле него. Все четыре стула оказались перевёрнутыми, а стол, как выброшенный на рифы баркас, лежал на боку. Трагически смотрелся в спальне матрац. Острый нож безжалостно разрезал пеньковое тело в пяти местах, обнажив набитый в него конский волос. «Татарский погром» не обошёл ванную комнату и кладовку. Ардашев вернулся в столовую. Неожиданно его взгляд упал на полку с часами. Они опять стояли и, видимо, по этой причине не привлекли внимание злоумышленника. «Ну да, зачем ломать то, что и так не работает, — подумал Клим и вдруг замер. — Стоп! Неделю назад они тоже показывали одиннадцать. И я тогда вспомнил шутливое изречение о том, что сломанные часы дважды в сутки верны. Выставив послеполуденное время, я завёл «англичанина», и маятник исправно застучал. У «Ансонии» недельный ход. Тогда была суббота, двадцать шестое июня, и сегодня тоже суббота, третье июля, но ещё только утро. Семи суток не прошло. Но почему же стрелки вновь «приклеились» к одиннадцати?»
Клим снял с полки часы и открыл заднюю крышку. Он увидел, что прямо по диагонали лежала свёрнутая в трубочку бумага. Один её край стопорил часовой механизм, как раз в том месте, где стрелки сходились на одиннадцати. Ардашев развернул листы. Их оказалось всего пять, но они были испещрены большими, будто заглавными, карандашными знаками. Он понял, в чём дело, и принялся искать в комнатах встречавшуюся ранее книгу по немецкой скорописи. Она отыскалась у окна. Бумага и карандаш тоже легко нашлись. Клим щёлкнул крышкой карманных часов и установил время на «Ансонии»: до встречи с Феликсом Майером на ипподроме оставалось более четырёх часов. «Я успею», — решил он и, вернув на место стол и стул, уселся за перевод.
Когда Ардашев почувствовал, что хочет курить, он понял, что дописывает последнюю страницу. На всё про всё ему потребовалось полтора часа. Он задымил сигаретой и побежал глазами по тексту. Ошибок было много, некоторые стенографические знаки Клим так и не разобрал, но другие буквы подсказывали значение слов, и общий смысл угадывался полностью. Запись приблизительно соответствовала оригиналу и приобрела следующее содержание:
«Капитан Л. Пичлер: Стабилизатор курса (гироскоп) в торпеде необходимо установить так, чтобы положение оси волчка оставалось неизменным. Соединённый с вертикальными рулями, он заставит торпеду вернуться в исходное положение даже при сильной волне и боковом подводном течении. Но это произойдёт только при одном условии: прибор должен вращаться со скоростью двадцать тысяч оборотов в минуту.
Контр-адмирал Р. Кох: Но каким образом можно придать колесу подобное ускоренное движение?
Капитан Л. Пичлер: Естественно, с помощью энергии двигателя торпеды. Для этого её нужно разделить на две части: одна будет обеспечивать движение самодвижущийся мины, а другая — вращение бронзового колеса гироскопа. Лучше всего для этого подойдёт двигатель Роберта Купера, в конструкторском бюро которого до недавнего времени я и работал.
Контр-адмирал Р. Кох: Что заставило вас покинуть фирму «Cooper & Co»?
Капитан Л. Пичлер: Я патриот своей страны, а господин Купер — англичанин. Если к британцам попадёт моё изобретение, то Лондон получит ощутимое превосходство на море. Роберт Купер догадался, что я сделал техническое открытие в торпедостроении, и настойчиво требовал от меня предъявить его результаты, поскольку я работал в лаборатории его компании, но я отказался это сделать и уволился.
Контр-адмирал Р. Кох: А почему вы считаете, что надо использовать именно энергию сжатого воздуха, а не двигателя, работающего, например, на керосине?
Капитан Л. Пичлер: Вы меня неправильно поняли. Без двухцилиндрового двигателя нам не обойтись. Торпеда состоит из головной зарядной части, начинённой взрывчатым веществом с детонатором и взрывателем, потом идёт резервуар со сжатым воздухом, заключённый в стальной цилиндр, выдерживающий давление в 200 атмосфер с подогревателем, третья часть — бачок с несколькими литрами керосина, сжигаемого в подогревателе; четвёртая — ёмкость с водой. Соответственно, воздух, керосин и вода попадают в подогревательную камеру…
Контр-адмирал Р. Кох: Простите, что перебиваю вас, но как устроена торпеда я знаю. Меня интересует, каким образом вы предлагаете воздействовать на гироскоп, чтобы он вращался с нужной скоростью?
Капитан Л. Пичлер: Трубка из воздушного резервуара, выходящая на турбинку, соединяется с гироскопом. При торпедном выстреле автоматически открывается машинный кран, воздух из резервуара попадает в турбинку и крутит её. А затем уже турбинка вращает колёсико стабилизатора курса со скоростью двадцать тысяч оборотов в минуту. Таким образом уже с первой секунды, когда торпеда падает в воду, работающий гироскоп задаёт ей нужное направление, не давая отклониться от курса.
Контр-адмирал Р. Кох: Каковы размеры колеса гироскопа?
Капитан Л. Пичлер: 76 миллиметров, а вес — 795 граммов.
Контр-адмирал Р. Кох: Ваше изобретение запатентовано?
Капитан Л. Пичлер: Нет, но я собираюсь подать документы на следующей неделе.
Контр-адмирал Р. Кох: Вы готовы продать нам свой патент?
Капитан Л. Пичлер: Нет.
Контр-адмирал Р. Кох: Почему?
Капитан Л. Пичлер: Я боюсь, что изобретение пролежит под сукном до тех пор, пока кто-то другой не придумает то же, что и я.
Контр-адмирал Р. Кох: И чего же вы от нас хотите?
Капитан Л. Пичлер: Я надеюсь, что государство профинансирует работы по серийному выпуску торпед с гироскопом, после чего я готов передать ему все права на моё изобретение за 500 000 крон. Однако в случае продажи лицензии на серийное производство таких торпед третьим странам мне должны причитаться пятнадцать процентов от суммы каждой сделки.
Контр-адмирал Р. Кох: Вы подсчитывали, сколько будет стоить одна такая торпеда, оснащённая гироскопом?
Капитан Л. Пичлер: Точно сказать не могу, но полагаю, что она будет в полтора раза дороже обычной самодвижущийся мины.
Контр-адмирал Р. Кох: Сколько вам нужно времени и финансов, чтобы создать опытный образец?
Капитан Л. Пичлер: От шести месяцев до года. Что касается финансирования, то придётся создать конструкторское бюро с инженерами, производственный цех, морской полигон, закупить необходимые материалы, провести множественные технические испытания, а это значит, что понадобится несколько десятков торпед. В какую сумму всё это выльется — сейчас сказать сложно. Однако могу предположить, что не менее 200 000 крон.
Контр-адмирал Р. Кох: Я с ужасом представляю, в какую финансовую авантюру вы предлагаете нам вляпаться. Во что обойдётся строительство завода по серийному выпуску ваших торпед? Наверное, в миллиона два? А если учесть, что у нас сейчас шестнадцать мореходных миноносцев и пятьдесят три торпедные лодки, то перевооружение их на ваши самодвижущиеся мины с гироскопом выльется в кругленькую сумму. Австрия не готова сегодня покупать у вас кота в мешке. Создайте акционерное общество, соберите капитал и начинайте производство так же, как это делает господин Купер. А уж потом, когда всё будет готово, устройте показательные стрельбы, и, если всё будет хорошо, мы купим у вас лицензию на производство торпед со стабилизатором курса. Вот тогда и обсудим условия сделки с третьими странами. В прошлом и этом году мы уже потратили на наш флот уйму денег! Спустили на воду броненосный крейсер «Императрица и королева Мария-Терезия». Взяли заём в 1,5 миллиона крон на строительство трёх новых броненосцев береговой обороны: «Вена» «Монарх» и «Будапешт». А сколько ещё кораблей предстоит заложить! Я не спорю, возможно, у вас стоящее изобретение, но пока мы не в состоянии претворить ваши идеи в жизнь. Нам проще покупать самодвижущиеся мины у господина Купера. Он продаёт их всем, кроме американцев. Русские, французы и британцы тоже вооружены торпедами с клеймом «Cooper Fiume» без стабилизатора курса. Что ж, у нас равные условия с нашими потенциальными противниками. И пока нам не стоит на этот счёт беспокоиться. Благодарю вас. На этом аудиенция окончена.
Капитан Л. Пичлер: Честь имею, ваше превосходительство».
Клим почувствовал, что от долгого сидения у него затекли ноги. Он поднялся и, перешагивая через разбросанные вещи, подошёл к окну. За стеклом жила Вена и прохожие торопились по делам. «Пора подвести промежуточный итог. Что мне известно? Шидловский ознакомился с изобретением Карела Новака, придумавшего использование гироскопа как стабилизатора курса самодвижущейся мины. Но старый чех не знал, как придать колесу прибора нужное число вращений. И тут появляется Феликс Майер с копией отчёта заседания военно-морской комиссии, в котором отставной военный инженер Людвиг Пичлер популярно объясняет решение этой проблемы. Аким Акимович понимает, что он единственный человек, осведомлённый о двух, а по сути — одном важном изобретении в области торпедостроения. В этом его убеждает и тот факт, что два человека независимо друг от друга пришли к одному и тому же мнению. Стало быть, этот секрет можно продать. Покупателя для чертежей Новака и стенограммы Майера он находит ещё в Вене. Они договариваются о цене и об «исчезновении» Шидловского в Фиуме. Российский дипломат понимает, что его будут искать, и потому выбирает участь утопленника. Однако и покупателю он не особенно доверяет и потому часть своих вещей, включая бумаги Новака, оставляет в камере хранения на вокзале в Фиуме, а собой в резиновый пояс кладёт лишь немного денег, складное пенсне и квитанцию для получения саквояжа. Как и было оговорено, Шидловского «спасает» чёрный монах. Второй секретарь попадает на остров, и вот там события развиваются неожиданным для него образом. Его закрывают в келье, возможно, пытают и выведывают у него сведения о Кареле Новаке и Людвиге Пичлере. Пояс вместе с квитанцией изъят, и саквояж тоже получен. Только вот бумаги и чертежи бывшего школьного учителя есть, а стенограммы отчёта военно-морской комиссии нет. По всем вероятиям, Шидловский ранее сообщил о ней покупателю. Ключ от его, а теперь моей квартиры находился в саквояже, помещённом в камеру хранения, и злоумышленнику не представляет труда устроить здесь кавардак в период с вечера субботы двадцать шестого июня по сегодняшнее утро третье июля. В это же самое время чёрный монах либо его сообщник следит за Новаком, видит мою с ним встречу и убивает его, а потом и Пичлера, дабы их открытия ушли вместе с ними в небытие и не достались ни Австро-Венгрии, ни России. На свою беду, он не догадался обратить внимание на сломанные настенные часы в моей столовой. Что происходит дальше? Я попадаю на остров и, надо признать, веду себя весьма опрометчиво, в результате получаю удар в затылок. Шидловский в этот момент был ещё, вероятно, жив. Меня спасают, и злодей понимает, что на следующий день я вернусь в подземелье, но уже с полицией. Нервы сдают и у затворника. В ту же ночь он кончает жизнь самоубийством. Чёрный монах бросает безжизненное тело в море и покидает остров вместе с настоятелем францисканского монастыря. В результате вскрытия трупа выясняется истинная причина смерти русского дипломата. Местная коррумпированная полиция и прокурор отказываются проводить всестороннее расследование. Что произойдёт дальше? Несомненно, злоумышленник попытается добраться до Феликса Майера, если уже не добрался. Шидловский под пытками мог рассказать о субботних встречах с австрийским морским лейтенантом. Я должен предупредить Игрока о грядущей опасности». Ардашев вновь глянул на полочные часы, исправно отбивающие минуты: до рандеву на ипподроме ещё оставалось достаточно времени. «А что, если он не собирается убивать Майера, а просто сдаст его австрийским жандармам анонимным письмом? В таком случае за Майером установят наблюдение. Стало быть, и я под него попаду. Но меня могут задержать только в случае передачи или принятия каких-либо вещей, бумаг или денег от морского офицера. Но в данный момент я ничего подобного предпринимать не собираюсь. Значит, бояться нечего. Стоит признать, что даже малейший мой промах будет на руку австрийским властям. Русофобская пресса тут же не преминет устроить антироссийскую шумиху, и местные власти ей поспособствуют, потому что им надобно замять непонятную ситуацию с гибелью Шидловского. Нет никаких сомнений в том, что наш МИД не оставит без последствий его самоубийство и направит официальный запрос в Вену, а потом, скорее всего, Певческий Мост вызовет австрийского посла и заявит ноту протеста на действия полиции, чиновников судебно-следственного ведомства и прокуратуры Фиуме, проигнорировавших истинные причины смерти российского дипломата. Поэтому международный скандал им сейчас просто необходим, чтобы сместить акцент с одного события на другое. Вывод: я должен быть предельно осторожен, но не идти на встречу с Майером я не могу». Ардашев закурил новую сигарету и продолжил размышлять: «По всему выходит, что либо Шидловский, продавая секреты торпеды, попал на двойного агента, либо принял шпиона за того, кем он себя выдавал. И последний не мог оставить русского беглеца живым, потому что рано или поздно, не получив обещанных денег, продажный русский дипломат догадался бы, что покупатель ведёт двойную игру. Ясно, что надворный советник познакомился с “монахом” в Вене. Мне предстоит отыскать этого типа, посещая все места, где бывал покойный. Надеюсь, это поможет мне выйти на его след. Интересно, на какую разведку он работает? Немецкую, английскую, французскую? Весьма вероятно. Американцы — вряд ли. У них есть Джон Хауэлл — большой дока в торпедостроении. Я где-то читал, что Хауэлл заключил контракт с фирмой “Гочкисс” и его самодвижущаяся мина по своим показателям обошла хвалёные торпеды Купера. Но это было раньше. А теперь первенство займёт та страна, которая первая установит на торпеду гироскоп. Смущает, правда, шпионская камера, закамуфлированная под карманные часы. Но принадлежность фотоаппарата “Ланкастер” британской фирме ещё не говорит о том, что Шидловский работал на англичан. Слава богу, после моей телеграммы Клосен-Смит поменял шифровальные коды посольства… Об известных всем обстоятельствах обнаружения на острове Кассионе трупа Шидловского я протелефонировал в консульство Триеста. Статского советника сразу же известили секретной депешей. Возможно, он уже прислал мне ответную шифровку. Потому надобно попасть в посольство и отправить стенограмму заседания морской комиссии в Петербург и потом, после встречи с Майером, послать шифровку Клосен-Смиту. Остался один больной вопрос: как вести себя с князем? Сразу спросить у него, зачем он отправил Шидловского в Триест в компании с собственной любовницей? А что, если это не соответствует действительности и приятель инспектора Ковача ошибся? В таком случае я попаду в глупое положение». На ум пришли слова Клосен-Смита: «Если не знаете, как поступить, — никак и не поступайте. Сделайте паузу». «Да, торопиться уж точно не стоит… Сейчас хорошо бы узнать, что написали австрийские газеты об обстоятельствах обнаружения трупа второго секретаря русского посольства… Но всё это потом. В данный момент главное — засвидетельствовать незаконное проникновение в жилище. Теперь я понимаю, почему злоумышленник не заметил моих маячков, установленных в дверях. К его приходу ими тут и не пахло, потому что до него в комнатах побывала горничная и добросовестно подмела, а потом и вымыла полы. А вот к привратнику у меня масса вопросов». Клим спустился вниз и велел консьержу подняться в пятую квартиру. Тот безропотно подчинился.
Войдя внутрь, он остолбенел и тупо водил глазами по сторонам, как испуганный гусь.
— Кто здесь был? — спросил Ардашев.
— При мне чужих в подъезде не было.
— Выходит, это сделали свои? Кого вы подозреваете? Может, горничную?
— Не могу знать.
— А кто должен знать, если не вы? Иначе какой от вас прок?
Привратник виновато тряс вторым подбородком и животом, почёсывая от волнения бакенбарды.
— А почему вы не вставили другой замок в дверь, как я велел? Разве господин Меняйло не приказывал вам это сделать?
— Нет-нет, он ничего подобного не говорил.
— А когда убирала горничная?
— В прошлый понедельник, двадцать восьмого июня. Она всегда приходит в этот день.
«Так, убийство Карела Новака в Триесте случилось ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое июня, то есть с воскресенья на понедельник, а Людвига Пичлера прикончили на рассвете во вторник двадцать девятого числа уже в Фиуме, и тогда же чёрный монах получил по квитанции саквояж в камере хранения на железнодорожном вокзале. В среду, тридцатого июня, меня ударили по голове на острове, а на следующий день, первого июля, там обнаружили труп Шидловского. Ничего себе график злодейств! — хмыкнул про себя Клим. — Значит, после того, как чёрный монах сбежал с острова вместе с настоятелем, он первого июля поехал в Вену, предусмотрев, что в этот день я буду занят отправкой трупа из Фиуме. Прибыв в столицу через двенадцать часов, он либо в этот день, либо в следующий, то есть вчера, преспокойно здесь хозяйничал. По всему выходит, злодей сейчас в Вене, и могу предположить, что он занят получением от Майера сведений о заседании морской комиссии, рассматривающей изобретение Людвига Пичлера».
— Простите, я вспомнил, — проронил привратник, прерывая размышления Ардашева. — Вчера под вечер слесарь приходил. У него был ключ от вашей квартиры. Он сказал, что его послали из русского посольства. Вроде бы в вашей квартире кран подтекал. Я протелефонировал господину Меняйло, чтобы на всякий случай уточнить, надо ли пускать этого мастера. Но он сказал, что ему некогда заниматься пустяками, и повесил трубку. Я подумал, раз уж у слесаря имеется ключ, то я должен его пропустить. Примерно через полчаса он сказал, что всё починил, и ушёл.
— Как он выглядел?
— Средних лет. Без бороды и усов. Ни худой, ни толстый. Глаза… такие… не поймёшь, куда смотрит.
— Левша?
— Постой-постойте, — закусив губу, пытался вспомнить консьерж. — Ящик с инструментами он держал в левой руке, да. И когда уходил, махнул мне правой, потому что левая была занята.
Неожиданно послышались шаги в коридоре и показалась горничная.
— Вот и Барбара! — обрадовался привратник. — Велите навести порядок?
— Нет, прежде пригласите полицию. Пусть составят протокол о проникновении в жилище и укажут, какое имущество подверглось порче. Исходя из этого полиция обязана установить размер нанесённого меблированным комнатам ущерба. Со своей стороны могу засвидетельствовать, что все мои вещи лишь разбросаны, но находятся в полной сохранности. Возможно, их просто придётся постирать и выгладить. Также не забудьте потом сообщить мне, кто ведает расследованием этого дела. Запишите его фамилию и номер телефона. И только после составления всех бумаг и ухода властей прошу навести порядок, заменив непригодное к использованию имущество на новое. Если этого не произойдёт, я сегодня же съеду в отель, а деньги, полученные от российского посольства, придётся вернуть. Ясно?
— Не переживайте, господин Ардашев. Всё выполню в точности. — Привратник метнул злой взгляд на прислугу и прикрикнул: — Что стоишь? Непонятно, что ли? Зови стражника, что на перекрёстке дежурит. И быстро!
Та испуганно кивнула и выбежала в коридор.
Клим взял трость, чемоданчик и покинул квартиру на Беатриксгассе, 9.