Сразу по прибытии в Фиуме тело доставили в городской морг. Ардашев сидел на лавочке, курил и ждал результатов вскрытия. Франц Ковач появился с двумя листами бумаги, исписанными мелким почерком. Он протянул их Ардашеву и сказал:

— Смерть наступила в результате потери крови от повреждения крупной ветки бедренной артерии в четырёх сантиметрах ниже паховой связки. Вероятно, он сделал надрез тем куском линзы, что вы подобрали в келье. Естественно, в лёгких воды не обнаружено. Значит, гипотеза с утопленником не проходит. Получается — самоубийство.

— А как же незаконное удержание Шидловского в подземелье монастыря?

— Настоятель и барон Риччи — закадычные друзья. Прокурор их покрывает. Он никогда не допустит никаких кривотолков в адрес францисканского гвардиана. Однако я выполню свой долг и сейчас же подам рапорт комиссару на возбуждение уголовного дела по факту заточения господина Шидловского в келье монастыря на острове Кассионе, что явилось возможной причиной его смерти. Реакцию начальства я узнаю сегодня. Комиссар не преминет протелефонировать прокурору и поставить его в известность, а потом, узнав реакцию последнего, как обычно, вызовет меня. Так было уже много раз. Однако, если угодно, я сообщу вам о результате. Подходите к девяти часам туда же, в кафе «Рояль».

— Обязательно буду. Благодарю вас.

— Да не за что пока. До встречи, — кивнул инспектор и, забрав бумаги, воротился в морг.

Расставшись с полицейским, Клим нанял коляску и велел доставить его в фотосалон на Виа Элизабетт, 8.

Дверной колокольчик возвестил о посетителе. Штора открылась, и из неё высунулась уже знакомая голова в очках, с мушкетёрскими усами и козлиной бородкой.

— Добрый день, господин Вамош. Фотографии готовы?

— Они скучают по вам уже два с половиной часа. Сей момент, — произнесла голова, исчезла и появилась уже вместе с туловищем. — Вот, возьмите. Два конверта. В один всё не поместилось.

— Простите, сколько с меня?

— Господи, когда же я буду зарабатывать столько, чтобы не помнить, какой я дал задаток? Признайтесь, ведь вы не забыли? Вы специально у меня спросили? А что, если я назову сумму большую? Будь вы на моём месте, наверняка вы бы так и поступили, да?

— А разве я произвожу впечатление плута?

Ардашев прищурил правый глаз, будто нацелился в фотографа из пистолета.

— О нет, конечно же! Я и не думал вас обидеть. Но, согласитесь, всегда велик соблазн надуть ближнего, правда?

— Всё зависит от того, насколько вы дорожите своей честью. Чем она кристальнее, тем выше чувство собственного достоинства. Самое страшное — потерять уважение к самому себе. Обычно такие люди либо кончают жизнь самоубийством, либо живут инстинктами.

— Вижу, вы решили прочесть мне проповедь, а ведь я старше вас, — дрогнувшим от обиды голосом пролепетал Петер Вамош.

Клим молча вынул из бумажника десять гульденов и, положив их на тумбу, изрёк:

— Честь имею.

На улице он нанял извозчика, добрался до дома № 36 на улице Корзо и с удовольствием пообедал. Синьора Фиорелли потчевала постояльца лазаньей, пиццей «Маргарита» и морским салатом из кусочков молодых осьминогов, анчоусов, креветок, омаров, лангустов, филе трески и холодных ломаных макарон. Вся эта непривычная русскому человеку мешанина была заправлена томатным соусом, добавлены мелко нарезанные оливки, цедра лимона, каперсы, перец, лимонный сок и оливковое масло.

Ардашев не заметил, как тарелки опустели. Стакан холодной воды с лимоном и мятой приятно утолил жажду. Поблагодарив хозяйку и дождавшись её ухода, он разложил на столе фотографии. Интерес представляли только две, и обе за двадцатое июня. На первой — симпатичная и стройная дама в купальном костюме, не ожидавшая направленной на неё камеры, испуганно воззрилась на снимающего её фотографа. Она стояла рядом с купальной кабинкой № 11. Возможно, это и была Амелия Хирш. На втором — милая семейка: муж с женой и два отпрыска — одному лет семь, а другому — десять. Эти двое мальчишек стояли сбоку родителей, а за ними, метрах в пяти, заходил в воду Шидловский. И в тот момент, когда фотограф снял крышку с объектива, дипломат оглянулся. В его взгляде читались испуг и неуверенность, но он уже ступил в воды Стикса. «Нет, не мог Клосен-Смит водить меня за нос, скрывая, что надворный советник был внедрён в какую-то разведочную сеть, — вновь принялся рассуждать Клим. — Ведь, не зная сути, я мог наделать кучу ошибок. Да и не похож второй секретарь посольства на человека, идущего выполнять долг перед Отечеством. — Ардашев поднёс снимок к свету, разглядывая детали. — А вот и пояс. Он вложил в него складное пенсне, деньги и квитанцию от камеры хранения. Стало быть, надворный советник всё продумал заранее и подготовился к исчезновению».

Клим оставил лишь две фотографии, а остальные убрал в саквояж и прилёг. До встречи с инспектором оставалось ещё два часа, от усталости слипались глаза и хотелось хоть немного вздремнуть. Но вот незадача — будильника в комнате не было, а просить синьору Фиорелли поднять его через полтора часа он счёл неудобным. «Ну что ж, тогда не остаётся ничего другого, как принять ванну и освежиться. Да и сорочку пора сменить».

Ровно через час с четвертью, когда летние сумерки окутали Фиуме, Ардашев уже шагал с тростью к отелю «Рояль». Франц Ковач сидел за тем же уличным столиком.

— Добрый вечер, — усаживаясь, проговорил дипломат и заказал два кофе и две рюмки сицилийской граппы. — Позвольте угостить вас, инспектор.

— Не откажусь.

— Какие новости? — закуривая, спросил Клим.

— Прокурор отказывается возбуждать уголовное дело. Комиссар передал мне негласно, что ответ на рапорт придётся ждать долго. Так что лучше его отозвать, потому что в итоге они сошлются на заключение прозектора, в котором указана причина смерти.

— А как же запаренные пшеничные зёрна, обнаруженные в желудке покойного и отражённые в протоколе вскрытия? Это даже не монашеская еда. Это рыбная подкормка. Они издевались над ним. Вы же видели келью. Фактически злоумышленник довёл второго секретаря русского посольства до самоубийства, если допустить, что бедренную артерию в паховой области перерезал сам дипломат. Хотя доказательств этому нет. Имеется лишь предположение.

— Я всё прекрасно понимаю, но наверху об этом и слышать не хотят.

Ардашев сделал маленький глоток граппы, запил кофе и спросил:

— Вы уже забрали рапорт?

— Нет. Всё зависит от вас.

— От меня? — поднял удивлённые глаза Ардашев.

— Комиссар заявил следующее: если русский представитель будет настаивать на проведении дальнейшего расследования, то ему следует пояснить, что срок предварительного следствия может растянуться на полгода и труп господина Шидловского будет находиться в морге столько, сколько это возможно, а передача тела российским властям будет отложена. Рано или поздно производство по данному уголовному делу прекратят за отсутствием лиц, привлекаемых в качестве обвиняемых. Чёрного монаха, как вы понимаете, отыскать не удастся, а настоятель монастыря будет отрицать свою осведомлённость о заключении покойного в подземную келью. Если же вы не будете писать прошение, то можете хоть завтра положить Шидловского в свинцовый гроб и отправить в Петербург. Выбирайте. От себя добавлю: я готов помочь вам и могу не забирать рапорт. Мне чертовски надоел мздоимец-прокурор, и под занавес своей карьеры я с радостью потреплю ему нервы, ссылаясь на ваши жалобы. Только вам надобно отдавать себе отчёт в том, что даже при самом благоприятном для нас развитии событий гвардиан не пострадает.

— Отзывайте рапорт, инспектор. Вы правы, нет смысла бороться с ветряными мельницами. Я потеряю время, а вас уволят с таким мизерным пенсионом, что о чашке кофе с граппой можно будет только мечтать.

— Как скажете. Меня устроит любое ваше решение.

— Мне надобно попасть в Вену до полудня субботы, потому я надеюсь завтра утром получить труп Шидловского и сразу же отправить его в Триест. На вокзале гроб встретят российские дипломаты. Где я могу связаться с русским консульством в Триесте по телефону?

— Да, линию протянули вдоль железной дороги несколько лет назад. Аппарат с кабинкой для переговоров установлен на почте, что неподалёку от дома синьоры Фиорелли, но на противоположной стороне.

Инспектор достал табакерку, набил нос табаком и с удовольствием прочихался в платок. Вытерев другой его частью слёзы, он спросил:

— Если не секрет, что вы собираетесь делать дальше?

— Искать чёрного монаха.

— И как же?

— Для начала попытаюсь установить, кто такая обворожительная Амелия Хирш.

— Отчего вы решили, что она хороша собой?

Клим вынул из кармана два снимка и, положив их на стол, поведал о своём визите в фотоателье.

Полицейский покрутил в руках фотографии с Шидловским и дамой, а потом сказал:

— У вас несомненные способности к сыскному ремеслу. Я бы с удовольствием взял вас к себе в напарники. Насчёт фотографа я должен был догадаться сразу. Но он настолько намозолил мне глаза, что я перестал его замечать. — Он поднёс карточку к глазам и добавил: — А дипломат, как видно, с поясом. И этим многое сказано. Знаете, я боюсь, что убийство учителя из Триеста, морского инженера Людвига Пичлера и побег господина Шидловского, закончившийся трагически, — звенья одной цепи. У меня, как у старого охотничьего пса, утратившего нюх, ещё остались чутье и опыт. И они подсказывают мне, что все эти происшествия замешаны на политике и шпионстве. Если я окажусь прав — гора с плеч. Дело по смертоубийству отставного морского инженера у меня заберут. А что касается мадам Амелии Хирш, то я вам помогу: сегодня столичные коллеги сподобились наконец-таки выполнить мою просьбу и допросили эту красотку, выступающую в ночном кабаре «Бурлеск». Действительно, сосед по купальной кабинке, видимо иностранец, пытался её очаровать, и она уже понадеялась, что его тугой кошелёк скрасит её скучные будни в Фиуме. Но кавалер зашёл в воду, поплыл, а потом забрался на парусник и скрылся за мысом. Она ждала его довольно долго, но, когда уже начало смеркаться, ушла с пляжа настолько раздосадованная случившимся, что забыла в купальной карете милые её сердцу вещицы. В тот же вечер танцовщица оставила отель и села на венский поезд. Она сказала, что будет очень признательна господам полицейским, если они вернут ей забытые на пляже аксессуары. Завтра их отправят почтой. Таким образом, вам не стоит тратить время на легкомысленную камелию. Поверьте, она не приведёт вас к чёрному монаху.

— Жаль. Однако спасибо за подробные сведения.

— Пожалуйста. И что же теперь вы намереваетесь делать?

— Буду искать вторую сердцеедку покойного дипломата.

— Что за птичка?

— Некая баронесса Паулина фон Штайнер. Шидловский выехал с ней из Вены и появился в Триесте в пятницу восемнадцатого июня. Они остановились в отеле «Европа» на Виа Сан-Лазаро. И что удивляет — жили в разных номерах, хотя время проводили вместе. Затем он оставляет её и едет в Фиуме. В воскресенье, двадцатого числа, Шидловский оказывается в монастыре, но для всех исчезает. А во вторник, двадцать второго июня, баронесса получает телеграмму из Вены и срочно туда возвращается.

— Боюсь, что эта светская львица вам не по зубам. Я слышал об этой аристократической семейке. Её покойный муж — член верхней палаты парламента. Он часто выступал с финансовыми законопроектами. Его имя мелькало в газетах и на слуху у каждого грамотного австрийца. — Полицейский пожевал губами и спросил: — Но что же могло связывать вдову высокопоставленного политика с дипломатом уровня второго секретаря посольства? Любовь? Не думаю. А вы видели баронессу?

— Нет, но говорят, что настоящая Сильфида.

— Вот! Прелестница и аристократка втрескалась в далеко не привлекательного русского чиновника? В данном случае я согласен с мнением Амелии Хирш, заявившей моим венским коллегам, что влюбиться в того рыжего и плешивого иностранца из соседней кабинки можно было только за большие деньги и при условии, что после него останется богатое наследство.

— Отношения покойного с баронессой — тайна и, возможно, ключ к понимаю событий, о которых я пока не осведомлён.

Инспектор велел официанту принести ещё два кофе и две граппы.

— Позвольте теперь мне угостить вас.

— Благодарю.

Осушив рюмку крепкого напитка, полицейский крякнул от удовольствия:

— До чего же хороша!

— Да, пребывание в Триесте открыло мне не только граппу, но и великолепные итальянские блюда. Хозяйка каждый день балует меня пиццей, лазаньей, жареными кабачками и разнообразными салатами. И мне всё нравится, несмотря на то что русская еда совсем иного вкуса и способа приготовления.

Франц Ковач пропустил мимо ушей хвалу итальянской кухне и, задумавшись, спросил:

— Когда вы собираетесь покинуть Фиуме?

— Если завтра утром мне выдадут тело Шидловского и я отправлю гроб в Триест, то после полудня уже уеду.

— А что, если вы отправитесь поздним вечером? Скажем, последним поездом?

— Можно и так. Главное, утром попасть на службу. А для чего мне задерживаться?

— Лет пять назад был у меня как-то напарничек, тоже инспектор, — Луиджи Ровелла. Он так близко подобрался к тёмным делишкам барона Риччи, что последнему светила дорога на каменоломни. Слух об этом дошёл и до самого контрабандиста, и он принялся одаривать полицейскую верхушку подношениями. А тут мой приятель выпил лишнего и устроил драку в одном из ресторанов. Начальство, узнав о потасовке, с радостью от него избавилось. Но Ровелла не отчаялся. Он собрал манатки и мотнул в столицу. Открыл там юридическую контору по судебным тяжбам. Составляет исковые заявления, прошения, ходатайства и жалобы. Но всё это лишь прикрытие. Главный заработок — тайные заказы на поиск доказательств супружеских измен. У него целая картотека светских и газетных сплетен. Адвокаты по бракоразводным делам пасутся у него с утра до вечера. Всем нужно грязное матримониальное бельё. Я поддерживаю с ним добрые отношения. Завтра утром пошлю Луиджи телеграмму, чтобы до семи пополудни он прислал мне адрес баронессы и написал, что ему о ней известно. К сожалению, больше ничем вам помочь не могу.

— Даже не знаю, как вас и благодарить, господин инспектор, — взмахнул руками Ардашев.

— А никак и не благодарите. Приходите завтра в участок к восьми. Напишите прошение о передачи вам тела господина Шидловского и отсутствии каких-либо претензий к полиции… А чего это вы опять назвали меня господином? — Он щёлкнул карманными часами, улыбнулся и добавил: — Уже половина одиннадцатого. Пора отдыхать. До завтра!

— Всего самого доброго!