Фиуме остался позади. Солнце двигалось на запад, цепляясь за верхушки деревьев, бог весть как выросших на отрогах серых скал. Дорога петляла над самым обрывом, становясь всё каменистее и уже. Когда она превратилась в тропу, пригодную лишь для пешей прогулки, экипаж остановился.

— Дальше только пешком, — сообщил возница. — Метров двести придётся пройти до смотровой площадки.

— Подожди меня, любезный, — спрыгивая с коляски, выговорил Ардашев и зашагал вперёд, иногда опираясь на трость.

— А вы точно вернётесь? — послышалось сзади.

— Ну конечно! Что за глупый вопрос? — прокричал в ответ дипломат и продолжил путь.

Он легко добрался до вершины, разгоняя удивлённых сусликов, смотрящих вслед спешащему человеку. Из колючих кустов каперсов с белыми соцветиями выползла змея и вновь скрылась в зарослях чемерицы, такой же опасной для человека, как и её яд. Шум ветра, стрекотание цикад и отдалённый крик чаек наполнили звуками пространство, сдобренное ароматом ирисов, лаванды и зверобоя. В кроне растущего на отдалении вяза пела славка-черноголовка.

Последние десять шагов привели Ардашева к конечной цели прогулки. Прямо перед ним раскинулся залив и город, лежащий у подножия горной цепи.

— Надеюсь, сударь, вы пришли насладиться природой, а не свести счёты с жизнью? — послышался чей-то голос.

Клим повернулся. На него смотрел художник в широкополой шляпе, из-под которой сразу обращали на себя внимание умные живые глаза. Аккуратные усы и бритый подбородок добавляли и без того приветливому лицу доброты и открытости. Он стоял под большим раскидистым дубом у переносного этюдника, но не с кистью и красками, а с початой бутылкой вина и наполненным на треть хрустальным бокалом, игравшим золотом на солнце, хотя все перечисленные атрибуты живописца были при нём. Холст, краски, кисть — всё было на месте. Он улыбнулся и пояснил:

— Теперь я вижу, что вы нездешний и мне не стоит беспокоиться. Дело в том, что эту каменистую площадку горожане окрестили колыбелью смерти. Летом и осенью — в свадебную пору — самоубийцы бросаются в пропасть именно отсюда. Здесь же потом находят их прощальные записки. Некоторые обнаруживают сразу, а другие попадаются спустя время, когда ветер выгонит их из зарослей травы или кустов. Чаще всего гибнут девицы. Они сводят счёты с жизнью из-за несчастной любви. Влюбится юная итальянка в хорвата или венгра, а родители — на дыбы. Вот тогда и летят в пропасть молодые тела. А в прошлом году и юноши зачастили на встречу с Господом. Причина всё та же — патриархальная отсталость. И ведь ничто не учит местное население!

— Упрямство — признак глупости, — согласился Ардашев. — А вы, я вижу, отмечаете окончание кропотливой работы?

— Угадали. Десять дней трудился.

— Что ж, поздравляю!

— Спасибо! Составите компанию?

— Я бы с большим удовольствием, но вечером у меня важная встреча.

— Жаль. А я вот всегда, когда завершаю новое полотно, не забываю прихватить с собой бутылочку «Мальвазии» и любимый бокал.

— Из чего пить так же важно, как и что пить.

— Приятно встретить единомышленника! Позвольте рекомендоваться: Лайош Грос, свободный художник.

— Клим Ардашев.

— Вы русский?

— Самый настоящий.

— У вас есть известный художник Иван Айвазовский. Я видел его репродукции. Большой мастер. Мне кажется, в России каждого второго зовут Иваном.

— Его настоящее имя Ованес, а фамилия Айвазян. Он армянин, но переделал фамилию на русский манер.

— Надо же! Я и не знал. Хотите взглянуть на мою работу?

— С большим интересом!

— Вот, прошу…

Перед глазами открылась картина почти такая, какая была наяву перед Климом. Только краски были сочнее и море казалось каким-то сказочным. Вдали бежала лодка под парусом. Светлое небо господствовало и над водой, и над сушей. Солнце выглядывало из-за небольшого облачка, будто боясь обжечь горячими лучами зелёный город, раскинувшийся в живописной бухте. Небольшими мазками изображались крыши домов, экипажи и прохожие.

— Пожалуй, это больше чем пейзаж, — восхищённо вымолвил дипломат. — Это какой-то иной мир. В нём нет смерти. Есть только вечная жизнь. Там всегда будет светить солнце и парусник не перестанет бежать по волнам, обгоняя ветер. Наступит ночь, и небосвод покроется тысячами звёзд. А утром придёт новый день, и всё повторится, потому что в этом городе нет зла.

— Вы сказали лучше, чем я написал. Мне очень лестно слышать такие слова, — взволнованно выговорил господин Грос.

— И всё-таки для меня остаётся загадкой, как вы подбираете такие краски? С этого места я вижу небо, море, горы совсем иными. Они более блеклые, что ли… Наверное, у вас есть какой-то секрет?

— Вы угадали, — улыбнулся художник и долил в бокал вина. — Но я вам его открою. В самом начале работы — первые несколько дней — я беру с собой бинокль. Дело в том, что человеческий глаз — это тоже оптический прибор, но очень слабый. Любой предмет, который вы видите на близком расстоянии, теряет краски, стоит только вам начать от него удаляться. В живописи есть понятие воздушной перспективы. Эта своеобразная прослойка между глазом и предметом, которая меняет цвет любого объекта появлением новых оттенков. Всё зависит от состояния атмосферы и удаления художника. Насыщенный красный свет становится светло-фиолетовым, жёлтый — зеленеет, чёрный синеет, а белый постепенно переходит в розовый. Но на помощь приходит не физиологическая, а искусственная оптика. И, глядя в окуляры, я приближаю море, берег и лодки, идущие вдоль гавани. Краски вблизи ярче. Их-то я и переношу на предметы, находящиеся вдалеке. Потому у вас и создаётся впечатление некоего сказочного мира, лежащего перед вами. — Он сделал маленький глоток из бокала, потом вдруг погрустнел и добавил: — Но тогда, десять дней назад, я расстроился настолько, что некоторое время не мог писать.

— Что же с вами произошло?

— Скорее не со мной, а с незнакомцем, решившим свести счёты с жизнью.

— Вы встретили здесь несчастную девушку, готовую броситься со скалы?

— О нет! — покачал головой собеседник. — Как обычно, я рассматривал море в бинокль и вдруг увидел человека, плывущего в никуда.

— То есть как?

— Этот чудак уже удалился от берега чуть ли не на километр, и силы уже покидали несчастного. Он то ложился на спину, чтобы отдохнуть, то опять плыл. Сначала я подумал, что он решил утопиться, но никак не может решиться пойти на дно. А иначе для чего так далеко заплывать? Я чуть было не сошёл с ума от собственного бессилия. Отсюда, как вы понимаете, невозможно никому докричаться. Я молил Господа, чтобы появилась хоть какая-нибудь лодка, которая его подберёт. Я вспомнил даже те молитвы, которые в детстве меня заставляла учить бабушка. Отчаявшись, я стал на колени и прокричал в небо: «Боже, если ты есть, не дай этому бедолаге погибнуть!» Ни на что не надеясь, я снова приник к окулярам, и — о, чудо! — прямо к самоубийце шла шхуна. Вскоре ему помогли взобраться на борт. И тут только я заметил, что рядом с ним стоял — ну кто бы вы думали? — монах! Самый настоящий святой отец в чёрной рясе! Представляете? У меня невольно навернулись слёзы. Я был так горд, что Всевышний меня услышал!

— Правильно ли я вас понял, что это случилось ровно десять дней назад?

— Ну конечно! Всё произошло двадцатого июня, когда я начал писать эту картину.

— А солнце стояло в зените? Точно так, как изображено на полотне?

— Ну да! Я всегда прихожу сюда около одиннадцати и начинаю готовить мольберт, холст, краски. Где-то в половине двенадцатого приступаю к работе. От жары спасает этот старый дуб.

— И что же, они поплыли к берегу?

— Не знаю. Меня уже это не интересовало. Главное — Господь спас ещё одну грешную душу.

Дипломат вынул из жилетного кармашка «Qte Сальтеръ», щёлкнул крышкой и воскликнул:

— Ого! Время бежит неумолимо. Внизу меня ждёт экипаж. Я могу вас подвезти.

— Отлично! Мне нужна минута, чтобы собраться.

— Я подожду, — закуривая, кивнул Клим.

Всю дорогу до Фиуме художник не умолкал. Вино развязало ему язык, и одна история следовала за другой. Ардашев лишь кивал, изредка поддакивал, иногда улыбался, но думал о том, как бы успеть на шхуну, отплывающую на остров Кассионе.