Выбрасывая вперёд трость, дипломат зашагал по тротуару. Полицейский экипаж простучал колёсами мимо. «Ну что ж, наживку я закинул. Посмотрим, поймается на неё господин Ковач или нет».

Клим вдруг остановился и щёлкнул крышкой карманных часов: стрелки показывали одиннадцать с четвертью. «А теперь стоит заглянуть в фотосалон. Чем чёрт не шутит, вдруг повезёт?» — подумал Ардашев и махнул тростью скучающему извозчику.

Коляска тотчас поравнялась с пешеходом.

— Виа Элизабетт, 8, — велел седок вознице. — Долго ехать?

— Минут двадцать, — бодро пообещал автомедон, и фаэтон заколесил по городским улочкам.

«Насчёт камеры хранения я не ошибся, — рассуждал про себя Ардашев. — Не зря нас учили на курсах: чтобы отыскать человека, поставь себя на его место и подумай, где лучше спрятаться. Там его и надо искать. Ну хорошо, допустим, Шидловский жив. Но почему тогда он только вчера забрал саквояж из камеры хранения? А кто убил Новака? Тоже он? Получается, что он убрал учителя, чтобы тот не передал мне чертежи гироскопа? Только надо понимать, что сами чертежи — ещё полдела. Старик так и не придумал, как заставить колесо гироскопа разгоняться до нужной скорости, чтобы оно было в состоянии управлять рулями торпеды. К тому же Шидловский, если бы захотел, мог бы отравить учителя медленнодействующим ядом перед своим отъездом в Фиуме. Зачем ему меня дожидаться? Вполне вероятно, что за мной уже следят. Хвост появился ещё в Вене. Правда, та слежка мне показалась весьма неумелой. Но в Триесте и Фиуме — всё спокойно. Тут либо шпик — профессионалист высокого уровня, либо убийство Новака никак не связано со мной. Пожалуй, последняя гипотеза похожа на правду, но верная она или нет, выяснится очень скоро… Представим, что надворный советник жив и ходит за мной по пятам. Сразу же возникает вполне логичный вопрос: зачем ему это нужно и для чего он приехал в Фиуме? Неужели чтобы своим исчезновением отвести от себя подозрение и спокойно придушить старого учителя и отставного капитана? А что, если Клосен-Смит лукавит и Аким Акимович получил такое задание, о котором я и не догадываюсь? Своим заплывом в никуда он обеспечил себе алиби, убрал двух австрийцев, а теперь залёг на дно с новыми документами и ждёт, когда всё утихнет, чтобы на каком-нибудь нашем торговом судне вернуться в Одессу, а потом и на Певческий Мост? А меня послали его разыскивать для отвода глаз, дабы придать правдоподобность исчезновению второго секретаря. Тогда господин статский советник — мастер интриги и обмана! Он водит за нос не только австрийцев, русского посла, консула в Триесте, инспектора Франца Ковача, но и меня». Ардашев достал фотографию исчезнувшего дипломата и ещё раз внимательно посмотрел на ничем не примечательную, а скорее даже отталкивающую внешность. «Нет, не похож этот очкарик на хладнокровного убийцу. А впрочем, как сказать! Маниаки[58] чаще всего напоминают интеллигентов — врачей или учителей. Оттого жертвы и доверяют им… А кто эти две совершенно разные дамы: баронесса Паулина фон Штайнер и Амелия Хирш? Обе из Вены. Первая уехала после получения какой-то телеграммы, пришедшей во вторник, то есть уже через два дня после исчезновения её недавнего спутника, а вторая и бровью не повела, когда рядом отдыхающий с ней мужчина не вернулся к кабинке. Более того, она забыла далеко не дешёвые заколку с бирюзой и зеркальце с крупной жемчужиной в собственной купальне и даже не вернулась за ними. Разве не странно? Опять один туман и никакой ясности. Не зря покойный Ферапонт называл меня слепым поводырём[59]. Ах, дружище, почему ты тогда меня не послушал?..»

Экипаж остановился, и Ардашев увидел перед собой вывеску: «Фотосалон». Отдав семьдесят крейцеров, он спрыгнул с коляски и направился к входной двери.

Звякнул дверной колокольчик. Внутри никого не было, если не считать пробежавшую перед ногами мышь. На стенах висели улыбающиеся с картона дети, новобрачные, бравые солдаты и весьма симпатичные красотки. Он вошёл в комнату. Пахло сыростью, как обычно в помещениях всех приморских городов, и жжёным магнием.

Прямо перед ним торчал деревянный фотоаппарат на колёсиках. Клим вспомнил, как всего два года назад из объектива подобного, вполне невинного устройства вылетела пуля, угодив клиенту в лоб. Это случилось в тот самый момент, когда ничего не подозревающий фотограф, набросив на голову накидку, воскликнул: «Внимание! Снимаю!»[60]

— Есть кто-нибудь? — окликнул хозяина Ардашев.

Скрипнула дверь, и точно из ниоткуда появился человек в очках, с мушкетёрскими усами и козлиной бородкой.

— Желаете сняться? Какой интересует вид? Есть горы. — Он указал на фанерные вершины, стоявшие тут же. — Можно подобрать любое одеяние.

Светописец отодвинул штору и открыл взору длинную вешалку с разными убранствами, достойными костюмерной любого провинциального театра: гусарский доломан, китель морского офицера, фрак, визитка, монашеская ряса.

— Некоторые предпочитают арендовать дамские наряды для любовных утех: свадебное платье, одеяние служанки, крестьянки и знатной дамы XVIII века. Имеются и парики. Что предпочитает ваша возлюбленная?

Клим приблизился к монашескому облачению и начал рассматривать пояс из верёвки с тремя узлами.

— О! Прекрасный выбор! Шерстяная ряса с капюшоном монаха-францисканца, именуемая хабит! — радостно воскликнул фотограф и, сняв с вешалки одеяние, спросил: — Возьмёте? На ночь? Сутки? Или больше?

— А что это за верёвка на поясе с тремя узлами? — пропустив вопрос, поинтересовался Ардашев.

— Каждый узел символизирует один из пунктов монашеского обета: бедность, послушание и целомудрие. Орден уже не так популярен, как в Средние века, когда был удостоен чести сжигать еретиков.

— Говорят, где-то неподалёку есть их монастырь?

— На острове Кассионе. Дважды в день со стороны пассажирского причала у мола Марии Валерии отходит шхуна к этому острову. Она принадлежит капитану Аугусто Манчиони.

— А как он выглядит?

— Высокий худой. Усы тонкой ниткой, как у вас. Глаза пустые, как у мёртвого ската. Взгляд до самых пяток пробирает. Неприятный фрукт. Но зато моряк отменный. С ним вам не страшна никакая буря. Говорят, он человек барона Риччи. Но здесь все, у кого есть суда, подчиняются Риччи. Иначе нельзя. У самых независимых и строптивых рыбаков лодки давно сгорели.

— В котором часу он там появляется?

— В семь утра, по окончании утрени в храме францисканцев, и в три пополудни. Но иногда, когда мало туристов, он делает и один рейс в день. Тогда шхуна отходит часов в одиннадцать-двенадцать. Господин Манчиони терциарий.

— Кто?

— Так называют мирян, входящих в орден Святого Франциска, которые живут как обычные люди, а не как монахи, но соблюдают устав Третьего ордена Святого Франциска. Терциариями были Данте, король Людовик IX Святой и даже Микеланджело.

— Надо же, как интересно, — задумчиво выговорил Ардашев.

— Так вы берёте рясу или нет? Она вам очень к лицу. Супруга будет обескуражена, когда поймёт, что, кроме вашего обнажённого тела, под ней ничего нет! Представляете, какой фурор! Интрижка с собственной женой!

— Пожалуй, в другой раз.

— Очень жаль.

— У меня к вам есть более интересное предложение.

— Я, кажется, догадываюсь, о чём вы, — радостно подмигнул светописец. — Интересуетесь нагими красотками? Ох! — Он причмокнул губами. — Голые танцовщицы, спортсменки, гимназистки, негритянки, персиянки… Возьму по пятьдесят крейцеров за каждую. Изволите выбирать снимки?

— Простите, но я не это имел в виду.

— И? — Фотограф подпёр указательным пальцем подбородок. — А что же тогда вам надо? Что-нибудь этакое необычное? Аmour vulgaire?[61]

— Вы, я видел, довольно много делаете снимков на пляже, надеясь, что потом люди выкупят эти фотографии. Но ведь далеко не все приходят за ними?

— К сожалению, это так, — развёл руками мастер. — Процентов двадцать-тридцать карточек мне удаётся сбыть, а остальные я выбрасываю через пару недель.

— А почему не раньше?

— Отдых в Фиуме, как правило, длится две недели. Бывает, перед отъездом кто-то вдруг является и спрашивает, не остались ли фотографии, от которых он ранее отказался на пляже.

— А вы датируете каждое фото?

— Конечно.

— Я бы хотел взглянуть на снимки за двадцатое и, возможно, двадцать второе и двадцать третье июня. Они у вас остались?

— Несомненно. А почему вас интересует именно этот период времени?

— Видите ли, моя жена гостила у подруги в Фиуме в эти дни. Когда она вернулась, я почувствовал холод в наших отношениях. У меня закралось сомнение в её верности. Вот я и подумал: а что, если она случайно попала на вашу камеру-обскуру[62] вместе с каким-нибудь ухажёром?

— Матримониальные страсти? Флирт? Адюльтер? Ревность? Как я вас понимаю и сочувствую!

— Вы очень отзывчивы.

— В таком случае вас могут заинтересовать негативы и с уже проданных снимков, верно?

— Да-да, и они тоже.

— Хорошо. Я соберу вам уже готовые карточки и напечатаю новые, но с одним условием: вы купите у меня их оптом за… за… — Мастер уставился в потолок и наконец решился: — Тридцать гульденов.

— Позвольте, сударь, но ведь это шестьдесят крон! Да и как я узнаю, что среди тех карточек не будет более ранних или более поздних?

— Спросите любого прохожего, кто такой Петер Вамош, и он ответит: совесть этого человека также чиста, как родник, бьющий из горной пещеры и дающий начало реки Фиуме, в честь которой и назван город.

— Десять гульденов, или я ухожу.

— Пятнадцать.

— Договорились.

— Буду ждать вас завтра с трёх до пяти пополудни. Снимки, отпечатанные с негативов, успеют высохнуть.

— Отлично. До свидания, господин Вамош!

— А задаток?

— Но о нём и речи не было! — возмутился Клим.

— Так давайте обсудим этот пустячный вопрос. А то ведь всякое может случиться. Я буду корпеть день и ночь над проявителями, закрепителями и пластинами, а вы возьмёте и передумаете?

— Сколько вы хотите?

— Десять гульденов.

— Хватит и пяти.

Ардашев протянул купюры.

— Уговорили, — тяжело вздохнул фотограф и сунул деньги в карман.

— Честь имею кланяться.

— И вам доброго здоровьица!

Клим покинул фотоателье. Он решил нанять извозчика, чтобы полюбоваться панорамой города, разрекламированной на открытых письмах, выставленных во всех газетных киосках.