Дорога на станцию заняла ровно столько времени, сколько потребовалось инспектору, чтобы, достав табакерку, раскатать между пальцами пахучее зелье, не спеша набить им нос, оглушительно прочихаться и, крякнув от удовольствия, высморкаться в платок, а затем промокнуть другой стороной платка влажные от слёз глаза и, расправив усы, избавиться от застрявших в них коричневых крупинок.

— Приехали, — слезая с коляски, сообщил полицейский и зашагал в здание вокзала.

Клим последовал за ним.

Похоже, Франца Ковача в этом городе знали многие. А те, за кем водились мелкие грешки, боялись его и подобострастно кланялись при встрече. Именно заискивающий страх был написан на лице кладовщика камеры хранения, увидевшего полицейского.

— Добрый день, господин старший инспектор! Как ваши дела?

— У меня-то хорошо. А вот как они идут у тебя, Иштван, мы сейчас проверим. Дай книгу приёма.

— Прошу вас, господин старший инспектор. Какое число вас интересует? — слегка пригибаясь, чтобы сравняться с полицейским, выговорил высокий и худой человек с усами трапецией, бакенбардами и бритым подбородком, он был одет в костюмную пару.

— Двадцатое июня. Фамилия Шидловский.

— Поляк, что ли?

— Нет, русский.

— Так-так. Смотрим… Сдал саквояж двадцатого июня. Выдана квитанция № 602-06-93.

— Подай-ка нам его для осмотра. И быстро!

— Не могу…

— Что значит не могу? — сузил глаза полицейский.

— Он выдан.

— Когда? Кому?

— А вот тут значится: дата выдачи — 29 июня. Получатель: предъявитель квитанции № 602-06-93.

— Его что, второго дня забрали?

— Точно так. Я ещё квитанцию и подшить не успел.

— А ну дай!

— Извольте.

— Что за чёрт? Как это могло быть? — поднеся к глазам кусочек жёлтой бумажки, вымолвил сыщик. — А лицо этого человека можешь описать? Как он выглядел?

— Господин такой…

— Ясно, что не дама, — буркнул полицейский. — А ещё что? Какие особые приметы? Усы рыжие? Борода косичкой? Бородавка на лбу? Заячья губа? Высокий, как мачта? Толстый, как бегемот? Может, заикался? В очках был? Кашлял? Табаком от него несло? Ну?

— Ничего подобного сказать не могу, — обиженно прогнусавил служащий вокзала.

Клим вынул из кармана фотографию второго секретаря и, положив на стойку, спросил:

— Он?

— Вроде он. А вроде и нет.

— Вспоминай, дурья твоя башка! — разозлился инспектор.

— Да откуда я знаю! — взмолился кладовщик. — Я же не на лица смотрю, а на квитанции.

— Но как вам сдают багаж? — поинтересовался Ардашев. — По билету или по паспорту?

— Всё просто: я чемодан получил, привязал бирку и выписал квитанцию. Потом мне её возвращают, и я ищу багаж на полке по бирке с таким же номером. Нашёл — выдал.

— А если у человека выкрали квитанцию и потом вам принесли, вы всё равно багаж отдадите? — спросил Клим.

— Конечно.

— И такое у нас было не раз, — вздохнул полицейский.

— Ага, и всегда виноватым оказывался я.

— Ладно, Иштван. Толку с тебя, как с воробья шерсти. Мы пойдём, — с сожалением выговорил инспектор и зашагал прочь.

— Постойте! — воскликнул кладовщик, и сыщик повернулся. — Вспомнил особую примету! Это был монах!

— Кто? — переспросил инспектор.

— Монах в рясе.

— Час от часу не легче. И как он выглядел?

— Никак, — пожал плечами Иштван. — Они все одинаковые: чёрная ряса да деревянные сандалии.

— А квитанцию он какой рукой подавал? Не левой? — спросил Ардашев.

Кладовщик задумался, глядя на прилавок, и ответил:

— Точно левой.

— И саквояж забирал левой?

— Да!

— Стало быть, левша, — заключил Клим. — Это уже кое-что.

— А ваш Шидловский не мог этот маскарад устроить? Он ненароком не леворукий? — предположил инспектор.

Клим задумался на мгновение, припоминая полочку в ванной со станком, помазком и мылом и ответил:

— Нет. Но у меня были случаи, когда преступник, будучи правшой, специально выдавал себя за левшу, и наоборот.

— У вас? — поднял хитрые глаза Ковач. — Вы что же, в русской сыскной полиции работали?

— Нет, — смутился Клим. — Я хотел сказать, что читал о подобном в газетах.

— А я их давно перестал покупать. Там одни сплетни да небылицы, — выходя на улицу, признался собеседник и, остановившись, спросил: — Послушайте, а что, если Шидловский не утонул, а сымитировал свою смерть?

— Вы хотите сказать, что он сделал это примерно так, как убийца отставного капитана Людвига Пичлера?

— Что-о-о?

Губы полицейского округлись в трубочку, и он застыл с открытым ртом, затем тряхнул головой и выпалил:

— Соблаговолите пояснить!

— Как я уже говорил, я приехал сюда из Триеста. Мне довелось познакомиться с Карелом Новаком, которого в понедельник, двадцать восьмого июня, обнаружили повесившимся в собственном доме. Волею случая я оказался в тамошнем морге. И в ходе осмотра трупа мне стало ясно, что этого старого учителя убили, а потом повесили. Дело ведёт инспектор тайной полиции Хельмут Грубер. А вчера, во вторник, читая точно такой номер местного «Курьера» в Фиуме, как тот, что лежит на вашем столе, я увидел на фотографии ещё одного висельника и подумал: «А что, если он не повесился, а был сначала задушен?» В этой связи неплохо бы выяснить, нет ли на шее покойного следа от другой верёвки, той, которой его удавили?

— Постойте-постойте, — наморщив лоб, задумался сыщик. — Что-то я не соображу: Карел Новак — этот тот, которого прикончили в Триесте, так?

— Совершенно верно.

— А Хельмут Грубер — это инспектор, расследующий дело о самоубийстве?

— Именно.

— Но если произошло смертоубийство, то им занимается судебный следователь, а дознание ведёт уголовная полиция. При чём здесь тайная полиция? Её прерогатива — политические преступления.

— Карел Новак считался неблагонадёжным австрийцем.

— Ах вот оно что!

— Нельзя ли взглянуть на протокол осмотра трупа Людвига Пичлера?

— Но зачем он вам?

— Чтобы убедиться в достоверности или ошибочности моей гипотезы. Любопытства ради.

— Но какое это имеет отношение к исчезновению русского дипломата?

— Никакого.

— Тогда зачем вы мне рассказали о смертоубийстве в Триесте?

— Если выяснится, что отставной капитан был убит тем же способом, что и Карел Новак, то можно говорить об одном и том же преступнике. Так обычно пишут в уголовных романах.

— Вы читаете подобную дрянь?

— Да, — будто раскаявшись, «признался» Ардашев, — есть такой грех.

— Знаете, что меня больше всего возмущает в чтиве, именуемом ещё и детективами?

— Даже не представляю.

— Эти книги сочиняют люди, не имеющие ни малейшего представления о нашей службе: журналисты, врачи, торгаши, финансисты и даже отставные военные. Подобные дилетанты не разбираются ни в порядке предварительного следствия, ни судебного заседания. А словечки у них какие? «Нанять адвоката» вместо «пригласить», «открыть дело», «закрыть дело», а не «возбудить» или «прекратить». — Полицейский расправил усы и, глядя в лицо Ардашеву, добавил: — Сдаётся мне, господин дипломат, что вы попали не в свою колею. Поменьше увлекайтесь книгами авторов, подобных Франческо Мастриани, хотя надо отдать вам должное — задатки сыщика у вас есть. Кроме того, вижу, вы не из робкого десятка, если смогли не только справиться с вором, но и допросить его. Однако был ли убит Пичлер или нет — вас нисколько не должно волновать, потому что данный факт никак не связан с печальным результатом купания русского дипломата в Адриатическом море. Но я проверю вашу гипотезу. Естественно, протокол осмотра трупа я вам показывать не собираюсь. Во-первых, это бессмысленно, поскольку вы профан в судебной медицине, а во-вторых, вы не просто человек с улицы, вы ещё и русский. А к России у нас, чего уж греха таить, отношение, мягко говоря, настороженное. Ну и в-третьих, если за дело взялась тайная полиция, то ничего хорошего ждать не следует. Но, учитывая, что сегодня вы мне помогли, я потешу ваше любопытство и поведаю о причине смерти отставного морского инженера за чашечкой кофе с граппой. Предлагаю встретиться сегодня в девять вечера за столиком кафе «Рояль», что на углу Корзо и Адамичевой улицы. А сейчас, простите, я тороплюсь в морг как раз для того, чтобы подтвердить или опровергнуть ваше предположение.

Ардашев кольнул полицейского холодным взглядом и ответил:

— Насчёт настороженного отношения к России замечу, что если бы не главнокомандующий русскими войсками светлейший князь Потёмкин-Таврический, то Юсуф-паша — великий визирь Османской империи — вошёл бы в Вену ещё осенью 1788 года, разбив и без того дезорганизованную австрийскую армию, возглавляемую самым незадачливым полководцем из династии Габсбургов императором Иосифом II. Представляете, что было бы с мирным населением благочестивой христианской Европы, ворвись в дома её культурных жителей полчища обезумевших от ярости турок? А что касается помощи государя нашего Николая Павловича тогда ещё молодому австрийскому императору Францу Иосифу по подавлению венгерских беспорядков 1849 года, то тут и говорить-то особенно не о чем. Достаточно лишь вспомнить, сколько русских воинов полегло ради установления спокойствия и мира в вашей стране. Но вы всё забыли. А жаль… До встречи завтра в восемь пополудни, господин старший инспектор. Честь имею!

Инспектор ничего не ответил. Он лишь кивнул и велел кучеру трогаться.