Яко исполнь точило, изливаются подточилия…[66]

Лилипут сома на мосту пилил, а в светёлке у старца отвлечённо текла беседа. В тесной комнатке, неброско освещаемой осенним солнышком из окошка с чистенькой занавеской, — только столик, кроватка, старец и мы. Вара присела с краю кроватки, у ног прилёгшего набок дедушки. На дощатом полу, возле Вариных ног, лицом к дедушке — Заруба, затем Антонелла. Возле столика, напротив кроватки, стоим мы с Белкой, прислонившись спинами к выбеленной извёсткой стене. Девушки в косынках и юбках.

Старец Трифон похож на дедушку «Ау» из детского мультика. Он шамкает и маленький, в седых волосках, подбородок поднимается слишком к верху, и на личике, всём в морщинках, как два яичка, округляются щёчки. Моя бабушка Феня так сжимала беззубые дёсенки, отчего щёчки её делались как у младенца.

Дедушкино личико всё в коричневых пятнышках, а на щёчках — закатно-пунцовая краска и красные жилки. На голове старца чёрная, грубой вязки, шапка. В армии такие одевают под каску. В этой шапке и в вязаном шерстяном жилете он ещё больше похож на лесного жителя. Жилет одет поверх выцветшей до светло-коричневых разводов рясы, из которой выглядывают стоптанные кирзовые сапоги.

Беседа проистекает из темы «Троицы Живоначальной». Над старцем, в самом углу, у окошка, на известковой стене висит большое изображение иконы Рублева. Ещё одно — в виде открытки, прислонённой к большой металлической чашке, стоит на столе. Такая же открытка была в доме бабы Доки. Умилительно юная Богородица, в царском облачении, и Младенец у неё на руках держит то ли свиток, то ли чудесную дудочку, и взгляд его как бы спрашивает: правда ведь, всё будет хорошо? Ведь правда?

Старец то присаживается на кроватке, свешивая вниз сапоги, то, их поджимая, приваливается бочком на подушечку, а ноги укладывает так, что подошвы сапог — за кроватью, над полом. Тельце его, такое махонькое и сухонькое, что подошвы совсем не достают до сидящей Вары. Однако, когда он укладывается, Вара всякий раз предупредительно привстаёт, а он всякий раз причитает тихим, но крепким голосом: «Сиди, сиди, девочка…»

Трифон больше молчит, но выцветшие зрачки то и дело тонут в лучистых морщинках и щёчках, глядят живо, выдавая внимательного слушателя. Вара говорит, что в «Троице Живоначальной» над ангелом, облачённым терракотовой ризой, в перекладинах дома зашифрованы буквы ИНЦИ. Вара расправляет перед дедушкой майку и вертит вправо-влево: со спины изображена эмблема СВТ «Огород», а спереди — знак.

Старец разглядывает, потом привстаёт и, свешивая ноги над лёгшей у самой кровати Норой, шепчет: и бе написано еврейски, гречески, римски, — а потом добавляет, разглядывая сбитые носки сапог, тихо, но бодро, что слово и глас не одно, и что можно прославлять Святую Троицу и в безмолвии, как сделал это преподобный Рублёв, посредством красок. Или как Штефан Святой, посредством меча. Не зря папа римский назвал Штефана атлетом Христа. У каждого хорошего атлета есть хороший тренер. Штефана перед битвой благословлял старец Даниил Сихастру. А ведь исихастом был и молчальник Рублёв.

Помолчав, дедушка добавляет, что вот и Иоанн Креститель был гласом вопиющего в пустыне, но, когда царю Ироду принесли голову Крестителя на блюде, то проповедь молчания сего светильника горела сильнее, чем голоса.

А Вара испрашивает разрешения прочесть стихи о «Троице Живоначальной». Старец снова укладывается на подушечку. Вара читает наизусть, глядя в окошко с занавесочкой.

Старец снова присаживается и спрашивает, кто написал стихи. Вара отвечает, что автор — один их друг, и смотрит в этот момент на Антонеллу, а та молча плачет.

А Заруба говорит, что посохи в руках ангелов, действительно, похожи на стрелки, а ещё на копья. А полоса на плече ангела, того, что посередине, похожа на ремень от винтовки или автомата. Вара неодобрительно смотрит на Зарубу и поясняет, что парчовая полоса на пурпуровом хитоне — клавус, знак царской власти.

А старец говорит, что если долго носить винтовку, на плече от ремня остаётся след. Во время войны по этим следам находили укрывшихся в сёлах солдат. А потом, помолчав, добавляет, что сокрушить зверя можно и копьём, и тростью, и посохом, но не сокрушишь его, если зверь скрывается в водной пучине, а ты ходишь посуху. Так сказал он тому, кто был тут прежде них.

Все, бывшие в комнатке, переглядываются, а Нора выполняет команду «сидеть». Дедушка ласково улыбается, так, что щёчки совсем закрыли зрачки, и проводит маленькой ссохшейся ручкой по большой нюфиной голове. Вара, покраснев и заломив изящные кисти, спрашивает старца о том, который был тут прежде и спрашивал о звере.

Старец снова прилёг и прикрыл глаза веками. Помолчав, он сказал, что атлет Христа Штефан Святой укреплял премного Афон, среди прочих же монастырей особо Зографский. Возвёл монастырь царь Душан Живописец, правивший в Расе — древней столице сербов. Зограф, в переводе с греческого, и есть Живописец. Святыня Зографа — знамя с изображением Георгия, попирающего змея. Своими руками хоругвь соткала дочь Штефана, царевна Елена.

Рас, иначе же Рашка. А ещё Рас — титул царя Эфиопского Хайле Селасие, прямого потомка царицы Савской и царя Соломона. Что за тропы ведут из Рашки до самого Рашкова?

Тот, кто был тут прежде, просил разрешения взять святыню Кицканского монастыря: посох преподобного блаженного старца Паисия, коим намеревался попрать сокрытое в речке чудище, порождение зла. По ходатайству старца настоятель и братия испрашивали благословения относительно посоха родимца полтавского, Кицкан в небесах заступника, блаженного старца схимонаха и архимандрита Паисия Величковского у святыни монастыря — чудотворного образа Ново-Нямецкой Богородицы. Изволение было получено.

Долго длилось молчание, и тут я не выдержал, ляпнул, что гора на рублёвской иконе, что пришла в движение и склонилась, очень смахивает на лезвие секатора. Пока находился в комнатке, ведь не вымолвил ни звука. Вернее, как вошел в светёлку, вслед за Белкой и Норой, опешил, когда увидел тех, кто мне приветственно кивнул, и едва выдавил хриплое «здрасьте». А потом, пока протекала беседа, всё стоял и не верил, что происходящее не сон, как и то, что мы с Норой, неведомо как, просочились среди кордонов силовиков, оцепивших разлитую воду.

Речка стала как море или морское чудовище, и над нею поставили стражу. Катера аварийно-спасательной службы, министерства внутренних дел, спецподразделений таможни, управления исполнения наказания, армейские понтоны и лодки; грузовики, бронетехника стянуты на участки и пятачки отрезанной суши, в просветы между гирлочками, ручейками, промоинами, заросшими камышами, наполненными новой водой старицами и пойменными рукавами.

Мы с Норой всё выискивали промоины и просветы, тыкались-мыкались и с лазейкой никак не получалось. Хорошо ещё, удавалось прикинуться весёлым деревянным человечком. Вот верный пёс Артемон, а я простачок Буратино. Видно, так сросся с этой ролью, что уже ни пилой, ни топориком не разъять. Я, кстати, заметил, что супергерои все на — о: Рэмбо «Первая Кровь», Буратино, Данко, или вот Ормо…

Протиснулись чуть ли не возле Суклеи, где Днестр закидывает от Парадизовска на Кицканы то ли удавку, то ли подкову удачи. В поток устремились водолаз-проводница и голый, как глист, балласт, намертво сжавший зубами книжицу, клещом вцепившийся в собачью шерсть.

Из леса, превращённого наводнением в болото, выкарабкались на окраину села. Утопленный по самые ступни, торчал из топи поклонный крест, а возле него, на пригорке, стояла селянка, в платочке, завязанном, как у доярок, в юбке чуть выше колен, открывающей вид на красивые белые ноги. Мы приблизились к ней и, пожелав Бога в помощь, я спросил, не знает ли она, как найти старца Трифона.

Это была Белка. Я глупо пробормотал, что ей идёт в платочке. А она сухо сказала: «Идём» и, повернувшись, быстро-быстро пошла. Так мы и шли, очень долго и молча, пока не добрались до светёлки.

Мне что-то ляпнуть, как дурному с горы сбежать. Вот и выдал, что, мол, дерево, что выглядывает из-за левого крыла ангела посередине, похоже на виноград, а крылья ангела и силуэт горы смахивают на лезвия секатора. Тут будто сразу и чистка, и сбор урожая. От вечно зелёной лозы сочится пурпуровый муст, набухает рукав Виноградаря и по капле стекает в подставленную ко времени чашу.

А Белка сказала, что это не виноград, а Мамврийский дуб. Откуда такие познания про дуб? Потому что родом из Дубово или потому что выросла в Пахарах?

Антонелла вдруг произнесла, с сильным акцентом, что Агафон бы назвал это анахронизмом. А Вара спросила, что именно. «Наличие секатора в символике «Троицы», — как-то запросто, горделиво ответила Антонелла. Как студентка-отличница на экзамене. «Быть может, быть может…» — подумал я. — «Это как “Брадобрей” в дискографии “Кукловода”».

Старец попытался привстать, но покряхтел и остался полулежать на кроватке. Помолчав, он прошептал: чистка и праздник гроздов. А потом добавил, что в Абхазии виноградная лоза плодоносит на деревьях, и там, по обычаю, отправляющемуся на сбор урожая желают благополучно спуститься с неба; а ещё там, по обычаю, вставший из-за стола не может вернуться обратно. Разъятый пилой на части в Абхазии Симон Кананит был женихом на браке в Кане Галилейской.

«Кана означает “тростник” в переводе с библейского, — молвил дедушка. — И “перо для письма чернилами”». Очиняли, как наши гусиные перья. Голову срезали, сердце вынули, дают пить, велят говорить. Из тростника была сплетена корзина, в которой мать пустила вниз по Нилу младенчика Моисея, и “кана” звалось помещение в ковчеге Ноя.

Ещё он сказал, что «кана» по-библейски означает «дыхательное горло», откуда исторгается глас. Также это мера человеческая, какова мера и Ангела, что измерил золотой тростью город и ворота его и стены его. Трость явилась основанием поданной Распятому губки с уксусом, а прежде того римские солдаты били Царя тростью по голове. И еще в Галилее словом «кана» именуется основание чаши. Сводный брат жениха на празднике брака в Кане по просьбе своей матери претворил воду в вино.

«Вот и здесь они, рядышком», — помолчав, добавил старец, указав на открытку на столике. Образ списан с Нямецкого, а тот в свой черёд — с нерукотворного образа Лиддского. И все чудотворны, и все как бы слиты в одно. Нямецкий образ премного провёл в пути — по морю, как посуху, прошёл из Царьграда в Рим, а после спустился из храма в Тибр и вниз по реке, а после, по морю, вернулся обратно в Константинополь. Император Царьградский благословил этим образом Молдавского господаря, и с тех пор икона живёт в Нямецком монастыре.

Вара, заслушавшись, сказала, что икона поступает всегда по собственной воле, и отправляется в путешествие, словно бы совершает турне. Старец одобрительно закивал. Сравнение Вары ему явно понравилось.

Помолчав, старец добавил, что было у образа и другое турне, когда в румынской земле появился властитель, запретивший Нямецкой братии служить литургию по-славянски и по-молдавски, по уставу монашеского общежития, заповеданному преподобным блаженным старцем Паисием. И другие гонения учинил для молчальников умной молитвы сей господарь, и многие братья решились бежать на восток, через бурный Прут, под защитную длань Российского императора.

Иноки снискали монаршего соизволения на устройство новой обители у Днестра, на тучной земле Кицкан, испокон века бывшей Нямецкой монастырской вотчиной. Только как же без образа Заступницы, милого сердцу каждого инока? Один из них, Дамиан, иеросхимонах, живописец премного умелый, подвизавшийся на Афоне, в самом Зографе, обильном насельниками из славян, взялся сделать список, чтобы после переправить его в землю нового монастырского обетования.

Список, при помощи послушника Митрофана, подвизавшегося в учении у изографа, исполнился мастерски, вызвав восхищение братии. Для несения образа и избрали Митрофана, сильного и выносливого.

Укрыв список под одеждой, на широкой спине, инок вместе с его духовником Дамианом отправились в путь. Добрались до Прута и пытались переправиться через коварную реку: Митрофан на дубовом корыте, в котором полощут бельё и купают детишек, а Дамиан — в воде, держась одной рукой за ковату[68], а другой — за вязанку сухих кукурузных стеблей.

Не ведали иноки, что селяне той местности от страха перед властями и по корыстному сребролюбию приучились сообщать властям о проходящих, особо же о чернецах, на которых устраивали господарские служки настоящую охоту.

Через реку иноки переправились, но были изловлены и биты кнутом и плетями. Учинив изуверство до кровавого месива, приспешники господаря столкнули в реку бездыханные, красные от крови тела чернецов. Хотели замести следы, но можно ли вымести воду?

Оба, волею провидения, были выужены рыбаками, Митрофан — без чувств, Дамиан — без дыхания жизни в ноздрях. Убиенного схоронили по православному обряду, а выжившего по сочувствию приютили, выходили, дали одежду и пищу.

Безутешный был не рад спасению. Лютою смертью умер духовный наставник, к тому же негодные плети, вместе с монашеской плотью и кровью изорвали затаённый на спине список. В сокрушении духа и мытарствах безутешный скиталец добрался-таки до вновь создаваемой обители.

Здесь и открылось чудо: рубцы от плетей и кнутов, многим числом покрывшие хребет и лопатки послушника, зажив, составили линии, в точности повторившие список, сделанный Дамианом.

Митрофан принял постриг с новым именем Трифона. К тому сроку от Ново-Нямецкой обители было отправлено посольство в столицу империи с просьбами по монастырском благоустройству. По монаршему благоволению самодержцев Российских, от Николая I до Николая II, расцветала каменным цветом часовен и храмов Ново-Нямецкая обитель. Вместе с благочестивыми отцами, немало соделавшими для сего цветения, иеросхимонахом Андроником и монахом Феофаном, в Санкт-Петербург был отправлен и Трифон как живое свидетельство неизбывного чуда.

Спину инока, обезображенную бичами, но чудесно явившую благодатный отпечаток, показывали в столичных приходах и даже при дворе и, в числе прочих, местному прославленному мастеру резьбы по металлу.

Феодор Андреевич Верховцев, руководствуясь в делании глубокой сердечной верой, премного удивился тому, как безобразие пытки составилось в образ благодати. И Богоматерь Владимирская на обороте имеет престол уготованный с разложенными на нём орудиями страстей.

В промыслительном рвении мастер воссоздал на холсте увиденный Образ Заступницы. Этот чудотворный холст доныне хранится в обители. После Великой Отечественной войны, когда монастырь закрыли, образ сокрылся, но был вновь обретён в одном из кицканских домов, вернулся в обитель и сейчас пребывает в зимнем храме.

«Слабы стали ноги… а прежде, бывало, помногу ходил к Заступнице. Подолгу пред Надеждою нашей молился», — выдохнул старец и, помолчав, добавил. — «Но и тут Она — рядышком…»

После долгой паузы Вара спросила старца, что за вино могло быть в Кане, претворённое из воды. Не той ли лозы, от плода которой пили из чаши в горнице большой устланной? Ведь чудо явилось и в браке, и в горнице.

Старец ответил, что в Кане вино преходящее, на вечере — животворящее. Симон Кананит, выпив канского вина, возлёг на брачное ложе, а испив из чаши жертвенной, возлёг на место абхазской казни и был распилен живьём. Помолчав, Трифон добавил: «Все, какие существуют, радости соединены с вином, и всякое, какое только есть спасение, связано с Таинством Крови Его».

«Спасибо, дедушка… Хорошо Вы сказали…» — произнесла Антонелла. А старец, помолчав, ответил, что не он это сказал. Это преподобный Ефрем Сирин глаголет. Антонелла заплакала и сквозь слёзы сказала, что Агафон считал «Троицу Живоначальную» графическим воплощением глаголической азбуки.

Вара вспомнила, как секретарь всё твердил, что, мол, не знал и не ведал, что Гоголь, Чехов и Леннон, сговорившись, надевали на нос глаголическую букву «о». Перед смертью Гоголь не вставал с постели и всё жаловался, что зябнет, и принимал только красное вино, разбавленное водой.

Дедушка после молчания молвил, что воду, добавляемую в вино причастия, называют теплотой и чаша, что стоит на предвечном престоле с агнчею головой, как буква глаголицы, а предвечный престол есть и престол уготованный.

Икона Рублёва зримо являет и Богородицу, ибо из нея же Бог воплотися; Благодатная и есть тот ковчег, в коем пребывает Живоначальная Троица.

И не есть ли образ Предвечного Совета — первое от века сотворение крестного знамения?

Старец поднял к съехавшей на лоб шапке ссохшуюся свою кисть, собрал её жменькой и начал креститься.

Господи — от Виноградаря к чаше — Иисусе Христе, к осенённому ИНЦИ ангелу в ризах червлёных — Сыне Божий, к Утешителю — помилуй мя, грешнаго.

Горы, лозы, дома сдвинулись речною суводью, чтобы слиться в единой неизреченной милости. Все тропинки ведут в Милуешты.

Помолчав, старец Трифон добавил, что в приснопамятном его детстве длился миг, когда думал, что уготован смерти от холода и голода. Сколько-то дён и ночей провёл в реке, вцепившись в корягу, чуть не утоп; монахи спасли: подобрали на берегу без всяких сил, без памяти, отпоили монастырским вином и хлебом.

«А, может, утоп», — помолчав, выдохнул старец. — «Давно это было. В войну. И имя было другое. Мирское… Кануло в мглисто-зелёном омуте. А я с той поры, милостью Боженькиной, здесь, немокренно от житейской пучины…»

Дедушка улёгся на спину и весь как-то выправился, прикрыв веки. Видно было, что как он не бодрился, а усталость его одолела. Вара привстала, остальным давая понять, что пора уходить, но старец вдруг остановил её.

«Погодите… Есть для вас слово…» — проговорил он, и, помолчав, добавил: «Но ты прежде, девочка, прочитай, что хотела…»

Вара потупилась, покраснев, как будто её застали врасплох, и пробормотала: «Хотела, дедушка… О предвечной беседе…» И помолчав, начала, наизусть, окрепшим голосом, глядя в окошко с занавесочкой.

— Порода для горы,

А дуб — для перекладин.

— А чаша для чего?

— Овечьей головы…

— Добыть волхвов дары

По роду ли уладил?

И отчего чело?..

— О вечном говори…

Невинным соком грозд

Лозы наполнил злато

Медлительный рукав,

Несотканный хитон,

И, ризы запятнав

Кровавою заплатой,

Собрал цветочный мёд

За сотами икон.