Пришли рыбаки и победили.

Кончилось тем, что вода стала спадать. Как-то сразу всё спало. Обнулились на нет нагнетания, эскалации, как какой-нибудь сбитый лекарствами с толку воспалительный зуд.

Меня подержали, а потом вдруг выпустили. Сняли все обвинения, экстремизм и пособничество. «Иди», — говорят. — «Чтоб глаза тебя больше не видели». Ну, я и пошел.

Тут и выяснилось, что множивший жертвы сам стал жертвой. Я об этом ни сном, ни духом, пребывая во глубине нистрянских нор. Огромную рыбу нашли ниже Чобручей, Красного и Коротного, даже ниже Незавертайловки, на отмели, возле старого русла Днестра. Об этом писали газеты, вели прямые трансляции «Радио-Гоогль» и телеканалы.

Монстр оказался ничем иным, как редкостным видом белой белуги. Мы, с подачи Паромыча, грешили на сома. Думали всем «Огородом» — это silurus glanis, а хляби клином сошлись на huso huso. Свинтус свинский, в переводе с клинического. Оказалось, huso huso живут сто лет и больше, а этот, чудище обло, как выяснилось, вдобавок настоящий мутант. Альбинос и громада. Такие белёсые встречаются будто бы только на Каспии, в тёплых иранских водах. Какими течениями его сюда занесло?

Рыбина будто бы пала собственной прихотью, от застрявшего в пасти то ли куска арматуры, то ли какой-то балясины. Заклинило челюсть врастопырку, жрать не могла и сдохла от голода. Очевидцы отметили накануне в спадавшей воде будто вздыбленную вдруг пучину, сопровождённую грохотом, плеском и высоченной волной. Видать, это чудище билось и перед жуткой своею кончиной вдосталь намучилось.

Влага ушла, а рыбка осталась на отмели. Уже разлагалась. По вони её и нашли, как водится, местная пацанва. Корреспонденты, в суетливом раже затыкали носы носовыми платками и марлями, мельтешили, как мухи, с мохнатыми микрофонами на фоне белёсой бочины.

Думается, в этих трансляциях нагородили немало вранья. Откуда им знать, отчего она сдохла?

Потрошили монстра на месте, и чего только не вынули вон из вонючего брюха прожорливой твари: косточки, черепа человеков, лошадей, овец, собак и свиней; лодочный руль с отгрызанным краем кормы, на котором нитроэмалью начертано «Нюра»; несколько резиновых лодок, с движками и без, обломками вёсел; бортовую панель от катера; две непочатые двухсотлитровые бочки с контрабандным этиловым спиртом; комплекты для дайвинга, с баллонами, масками (одна — поверх черепа, в аккурат на глазницах), гидрокостюмами, изжёванными в чистую под «бубль-гум»; баулы с искрошившимися на табачную кашицу сигаретами; морозильник «Гиочел», велосипед и дизельный генератор на сто киловатт; клинки, аркебузы, гарпун, образцы автоматического и полуавтоматического оружия, в том числе, четыре АК–47, пять АКаэМов, шесть АК–74, три М–16, патроны россыпью и в рожках, «трёхлинейка», Манлихер, винтовка системы Драгунова, пистолеты-пулеметы восточно— и западноевропейского, израильского производства, штык-нож, пистолеты марок Беретта, Сивиспацем, Наган, Парабеллум, без счёта, россыпью оборонительных гранат.

Для изъятия «лимонок», набитых в утробу в немалом количестве, пригласили сапёров, которые, после долгой и возни, насыпали их десятка три вёдер, да ещё обнаружили в одном из канальцев рыбьей поджелудочной железы готовый к применению РПГ марки «Муха».

Ихтиолог, из студии комментировавший процесс разминирования, объяснил предпочтение рыбкой этого вида оружия приступом жора, который белуга обычно испытывает сразу после нереста. Учёный утверждал, что зверь, даже столь необычный, преобразовавшийся в мути времён в полное безобразие, в своих проявлениях следовал инстинктам вида.

Отложив икру, белуги становятся жутко прожорливы. В эти сроки пасти уготовано всё, что встречается на пути; в особом обилии глотаются камни, возможно, затем, чтоб с их помощью избежать несварения, весьма провоцируемого пандемией обжорства.

Возможно, грядою камней — ребристых, удобных для пищеварительных целей, могли показаться монстру утопшие в реке или в море гранаты — сокрытое влагой наследие одной из недавних, объявленных телевидением войн, или, что вероятнее, канувший в омут результат негласной армейской халатности.

Извлекли и труп человека, который в силу общей сохранности, по единодушному мнению судмедэкспертов, был проглочен последним и целиком. Впрочем, отвратная утроба успела обработать несчастного.

От кислой среды у жертвы монстра выпали волосы, разъело лицо и оно стало похоже на вымя, а кожа потеряла пигмент и стала белой, словно бумага. Извлеченное тело доставлено в морг Парадизовска, где сейчас проводят его доисследование. В нижней части экрана, бегущей строкой: имеющие информацию о пропавших без вести приглашаются на опознание, дальше адрес и телефон.

Мы вот с Лидой собираемся съездить. Конечно, если позволят домашние хлопоты. Вино только отбыло в тихом брожении свои сорок дней. Урожай собирали баба Дока и Лида. Бабка осталась довольна гроздью на котах и во дворе: уродились Спейский Бакон, Бако блан, французская Лидия, по чуть-чуть Каберне и белой Фетяски.

Давили тоже вдвоём — всё в кучу, в сепаж, а сливали уже вместе со мной. Сняли с дрожжей и забили втулки наглухо. Теперь стало чуть посвободнее, но до холодов еще надо успеть перекопать междурядья, укрыть молодые саженцы и дать корням на зиму влагу.

Баба Дока была убеждена, что в рыбкином брюхе обнаружили Дубаларя. Как раз в эти сроки, в ночь накануне нистрянских выборов, он неожиданно пропал, при весьма странных обстоятельствах. Наутро обнаружили пустой его кабинет, весь запачканный кровью, дверь нараспашку, набережная перед базой отдыха на пахарском правобережье обагрена и склизкий путь кровавого преступления ведёт прямиком в реку.

Позже выяснилось, что чудище ни при чём. Владыку речного Аура нашли под дебаркадером, притороченным к свае ремнём, с перерезанным горлом. Расследование показало причастность к убийству известного бизнесмена и мецената округи работниц развлекательного комплекса и одного из охранников. Впрочем, следователи не оставили без внимания любопытный факт: соучастниц мокрого дела насчитали три, а глаз — на всех трёх — у них было тоже три.

«Ну и правильно…» — итожила новость невозмутимая бабка. — «Рыбка бы на такое дерьмо не позарилась…», и, однако же, следом признала, что доктор-де Дубаларь был неплохой, да только съехал с катушек на почве жадности к деньгам и власти.

Действительно, получилось по предсказанному старцем Трифоном. Сказал мне, чтоб не дрейфил, чтоб возвращался вот с нею в Пахары, и показал на Белку.

Всем в кицканской светёлке досталось от дедушки по слову. Антонелле он наказал, чтоб не плакала, а то не найдёт, кого ищет, а если ныть и унывать не станет — найдёт. Троим — Варе, Зарубе, Норе — старец указал путь в Милуешты, добавил, что они знают, чего ищут. Боженька тоже вот сколько раз пересекал Галилейское море, в лодке и пешим, от берега до берега, заходил то в город Свой Капернаум, то в страну Гадаринскую, то в Вифсаиду, землю Геннисаретскую, доходя до пределов Далмануфских, Десятиградия, пределов Сидонских и Тирских. Значит, следовало. Ищущие по следам да обрящут.

Напоследок дедушка молвил: «И ещё моё вам слово, деточки…» Помолчал и сказал: «Уповайте».

Что за слово такое? Говорят вот: упиться — забыться. А здесь от какого подвоя? Упиться и повествовать? Нет Агафона, он бы разъяснил.

А ещё я хотел спросить дедушку, на какую всё-таки букву похожа чаша, но так и не спросил. Зато спросил про выборы, про нашего Кандидата. Дедушка помолчал, а потом сказал, что Пётр говорил, а Иоанн, прозванный Марком, записывал. Есть Евангелие, а есть синаксарь — его дополняющий текст, но и там не умалчивается, что Марк принял смерть мученическую в землях басурманских и тело его, дабы в корзине переправить за море, завалили свиными тушами и тем спрятали от сарацин.

Про выборы старец сказал, что первейшее в выборах — день накануне. День тишины. А ещё, помолчав, добавил: Царство Царство и есть; «Отче Наш» дважды на это указывает.

Помолчав, Трифон добавил, что повторенье — мать учения, и иногда нужно и дважды. А для каменных водоносов мера даже и трижды. Для надёжности. Вот, сказано же у Марка: вижу проходящих людей, как деревья. Это на Страшном Суде тихо так, что листок не шевелится ни на дереве, ни в книге жизни; нет пространства и времени, ибо время с пространством — течение, и утекло, свилось в свиток, который как то ли подзорная трубочка, то ли как дудочка; всех закликал золочёный рожок, вот и стоят: рядочек к рядочку, глазочки к затылочку, чашечка к чашечке; все-все стоят, все-все-все… В тишине ожидают, построены, в страшном великолепии.

Выборы я же полностью упустил. Цеаша так и не выбрали, а кого-то другого. А у «це нашего» сильно не заладилось. Был скандал, следом новый, с развратом, и совращениями, и чуть ли не сбытом внутренних органов и каких-то там изотопов, и всё на фоне растрат и хищений, и всюду — в особо крупных.

Оказался повинен оплот и надёжа во всех смертных грехах и под тяжестью их с высот олимпийских шлёпнулся по уши в лужу. Даже говаривали, будто видели на выставке самоновейшего искусства в Москве абстрактную инсталляцию — в наигламурно продвинутом тренде, из тех, что по средствам наиглупейшим из наибогатеев. Огромный якобы бубен, для корпоративного камлания — в офисе, или в бане, или где в бошку взбредёт, с натянутой для битья татуированной кожей. Посетители выставки, называемой по модному «биеннале» и проводившейся почему-то на каком-то там в Белокаменной винзаводе, люди знающие будто бы утверждали, что узор татуировки очень напоминал известные маршруты синих ниточек на выбитой коже некогда владетельного, а ныне — никчемного, забубённого Владисвета Цеаша.

Всё это мне донесла Алина Эдгаровна. Встретились мы случайно, на парадизовском Зелёном базаре. Урожай хороший, вот и завёз маме виноградных столовых излишков и на рынке немного реализовал. Арнольдыч, оказывается, возглавил компанию, вместо бывшего руководителя, и прислугой при нём — всё те же Углевой и Доронин, с неразлучным Октановским.

Алина всё тараторила, а я только молча кивал. Она выглядела ничего, урожайно и спело, и даже купила у меня виноград, два кило самой крупной, янтарно-бордовой французской Лидии; попрощавшись, потрепала меня по небритой щеке своею ухоженной ручкой, душисто пахнувшей то ли земляникой, то ли лисой. И ручка её оказалась лёгкая, потому что привезённую французскую Лидию я продал в два счёта и, возвращаясь в Пахары, на вырученные средства, среди прочего необходимого, приобрёл для Лиды цветы.

О сказанном старцем, о том, что привело к нему в светёлку, об «Огороде» думается постоянно. Вот ведь пропалывали парадизовцев и нистрянцев и денно, и нощно, на грядках и в междурядьях, огороженных со всех сторон, а вышло всё не по замыслу устроителей, совсем по-иному. Не так уж и прост, выходит, простовато-юродивый, первобытно-неотёсанный нистрянский люд.

Где нынче оплот и надёжа? Кто, себе на потеху, лупит олигархической тростью в его ослиную шкуру, напрочь исключая хотя бы намёк на день тишины где-нибудь на Рублёво-Успенском шоссе, или на Крещатике, или на проспекте чел Маре?

Может, всё дело в этом дне? День или дно? Вопросы не дают покоя. Может, всё и свершилось по вершам, расставленным председателем нашего товарищества?

Вот в новостях показали сюжет о поездке жителей села Кузьмин в далёкую польскую Силезию, к могиле героя Советского Союза Иона Солтыса.

Потомок героя дед Артемий увлеченно рассказывал о том, как добрались они до Болеславца, а потом — до Кутузовского мемориала в деревушке Тиллендорф, где павшие бойцы Рабоче-крестьянской Красной армии похоронены бок о бок с самим Михаилом Кутузовым, точнее — упокоенными на деревенском кладбище внутренними органами генерал-фельдмаршала.

После сообщили о модернизации водоснабжения села Грушка с установкой новых гидронасосов со специальными фильтрами для умягчения воды.

Наконец, в ноябре теле— и радиоэфир исполнился новостями о небывалом размахе празднования храма в каменском селе Окница.

В конце концов, зверь попран. Неужели обретена и лоза? Имеешь веру с горчичное зерно — двигаешь горы. А если с виноградную косточку?

Ездил, в тайне от Белки, в Кицканы. Хотел разыскать старца, подробно его расспросить. И ещё узнать про Таисью. Что с ней сталось? С Лидой не поедешь об этом расспрашивать. Тем более, пожениться собрались.

Только ничего у меня, грешнаго, со светёлкой не вышло. Исходил все Кицканы вдоль, поперёк, от края до края, и в селе, по домам и прохожим, и в монастыре справлялся, а старческого жилища не нашёл.

Селяне ведать не ведали, монахи лишь пожимали плечами. Одна старушка, в платочке, Божеский одуванчик, молилась в углу зимнего храма, у большого холста с образом совсем юной мамы и младенчика в царских одеждах, и шепнула мне тихо, что зря, мол, старца ищу. Батюшка Трифон принял обет молчания, подвизается в строгой умной молитве, и следит уж не время, а человечьи помыслы, посему нет смысла попусту его беспокоить.

Южный Юй и Кузя пали смертью храбрых под Рогами, в схватке с тяжеломордыми; забитые битами, прежде сумели героически извести немало врагов и дать отступить товарищам. Паромыч погиб в пасти монстра, разорванный в брызги и клочья. Агафон, сражённый цепями, упал в реку, числится канувшим без вести.

Прочие выжили. Больше всего я удивился, увидев в светёлке Зарубу, которого считал павшим прежде других. Корогварь спас его ценой своей жизни — собственным мясом отвлекал внимание рыбы, пока Нора толкала Зарубу на берег. Радиста всего изжевало, снаружи обезобразило, но зато теперь он полностью избавился от падучей.

Про Таисью и Ормо толком не ведали. Заруба узнал, что вроде в те сроки замучили девушку в правобережных Пахарах, но место это давно уже пользовалось недоброй славой и много кого там замучили. Отгадки надеялись отыскать в Милуештах. Ищущие да обрящут.

Одну загадку старца я, кажется, разгадал. Перед тем, как расстаться возле светёлки, у нас с Варой совершился обмен. Она отдала свой ноутбук, а я ей — Ормину книжицу.

Отхлопотав по хозяйству, мы с Лидой спускаемся в пойму, к днестровскому берегу. Вода сильно упала. Укрощённая первыми заморозками, река, будто шилом проколотая надувная страшилка, смиренно несёт в оголившемся русле медлительно-мглистые воды. Я стелю у обрыва, в ложбинке старую бабы Докину телогрейку и кладу на землю секатор, который всегда держу при себе.

Мы с Белкой усаживаемся спиной к реке, для теплоты прижимаясь друг к дружке, и открываем ноутбук. Уже вычислили, что в этой точке сносно ловится сеть Интернета с правого берега. В развлекательном комплексе на той стороне дармовой Wi-Fi. Хозяева новые, лихо метут метлой: слышно, как работают моторы грузовиков, стрела подъёмного крана, доносятся голоса строителей. Реконструкция бывшей базы отдыха «Дубовый ларь» движется полным ходом.

По ссылке зайдя на Википедию, мы прочли про глаголицу, а после рассматривали буквы, долго, одну за другой. Агафон был в чем-то прав: у буквиц кружочки и линии похожи на нимбы и контуры ангельских крыльев с «Троицы Живоначальной» Андрея Рублёва. Одна из букв — вылитая чаша с багряной агнчей головой. И Белка находит сходство. Эта буквица «Слово».

Иногда, на обрыве, в зоне покрытия дармового заднестровского «вая-фая», я делаю ещё одно — то, что сделал в своей прошлой жизни системотехника в предвыборном штабе тресветлого кандидата Цеаша, по прямому приказу Арнольдыча. По принципу релевантности задаю в поисковике слово «Ормо». «Гугл», он, как Арнольдыч, любит новомодную лексику. Забиваю и жду. Отвечает молчание. Вернее, поисковик выдаёт множество ссылок, но новой с тех, допотопных пор в них нет ни одной. Этот знак немоты принимается с радостью.

День Тишины продолжается. Значит, надо ещё подождать. А что остаётся? Одно только и остаётся. Уповать.