Кто может записать на воде беседу?

Казалось, места уже нет, но оно всякий раз находилось. Маршрутка всё притормаживала: вобрать голосующих с окутанной маревом, плавленой шкуры шоссе. В Буторе и Ташлыке, в виду отдалённых от трассы Виноградного, Красногорки, Бычка, в духоте, при заклинившем люке, — втискивались и втискивались, словно в тяск, уплотняя нас с Норой в потняк нистрянской плоти от плоти.

«Радио-Гоогль» по-плотницки обстругивало мозги, извилистой стружкой полня безвоздушную баню салона. Участившиеся провокации, в Бендерах на КПП «Варница» и в микрорайоне Северный, в Коржево и Погребах, в Загорском и Копанке. Эскалация напряженности в зоне конфликта, а зона равна речной акватории, а Днестр разлился, а значит, вышел за край и конфликт.

Происки с запада усугублялись поползновениями с востока. Каждый день, вдоль границы, с украинской стороны роют гигантский ров. Пригнали из Евросоюза стальное чудовище — мутант-экскаватор с огромной когтистой пятернёй; трансформер довел свою прорву уже от Броштян до Дубово и черпает дальше, норовит отделить зубьями, как ломоть, как разъяла пила в абхазской земле пополам по живому Симона из Каны.

В верещащей неистово ленте прожаренных новостей мельком оглашается успешная ликвидация террористической группы. Как тати прокравшись, пытались высадиться у населенного пункта Роги, но были пресечены. Происки… поползновения … провокации… учащение… эскалация… рост… напряжённость…

Небывалые ливни умыли морщины Карпат, сошли в речные верховья невиданным селем. Ново-Днестровская ГРЭС выдохнула: «Еф-фа-фа!» и отверзлись бетонные хляби.

Нахлынуло на Нистрению. Гигантская чаша Дубоссарского водохранилища исполнилась до краёв, обернулась скорлупкой. Плотина трещит арматурой по швам и сулит разрушение. Еф-фа-фа грозит катастрофой.

Волна высотой в десять метров пройдёт по нистрянским низовьям, сглотнёт города и прибрежные сёла, смоет учреждения, школы, сады, заводы и фабрики, не разбирая, приватизировано ли предприятие или осталось в госсобственности, не деля на плохих и хороших, на осоловелых от безнаказанной мзды чинодралов и безвинных, без исповеди причащающихся грудничков, беспорточных бюджетников и без шума и пыли бюджет образующих юридических лиц.

Плотина гудит и потрескивает, а на самой её вершинной маковке — кандидат и надёжа, спасительный Цеаш. Собственной персоной вникает в ситуацию, бесстрашно заглядывает стихии в самые очи, и та, необузданная, будто бы признаёт его силу, умеряет свой пыл.

И не в нём ли — последний оплот и прибежище неутешной, непризнанной, непокорённой Нистрении? Не он ли — единственный и неделимый, спасительный плот, за который вцепись мёртвой хваткой в виду неминучей вселенской пучины? Так внемли же гласу, страна! Прийти и избрать Владисвета, единого и неделимого! Ибо Цеаш — це наш!

Стружка сыплется, мозг плавится, безмолвная Нора парит голеностопы тихим веником сауны. Мутота то накатывает оползнем-выползнем, то отступает; раз или два сознание всё же, наверное, терялось, но плоть от плоти держала как под уздцы, не давала ни шанса выбыть из строя.

Сброс, возросший в разы, затопил Слободзейский район. Впервые за десятилетия исполнилась старица, пересохшее старое русло Днестра устремилось в чащобы Кицканского леса и дальше, к бессарабским Пуркарам и Чобручам.

Река, словно змей-уроборос, ухватилась пастью за хвост, поймала в объятья Кицканы, Загорное, Копанку. Едва замочив постолы, сокрушаясь по канувшим в воду пойменным виноградникам и огородам, со всею хозяйственной ватрой[62], бочками, живностью, взобрался на взгорье чернобровый чабан Карагаш. В окруженье стихии угодили Коротное, Чобручи, Красное. Всё туже губы тисков сжимались вокруг Незавертайловки: одесную — вширь разбуженный Днестр, ошую — взбаламученный отпрыск, приток Турунчук.

Не зря есть воды, которые превыше небес. Плавни стали в прямом смысле плавни. Нистряне на лодках и прочих плавсредствах — из металла, резины и дерева, на сколоченных наспех плотах, спасали имущество, кур, гусей и собак, стада и отары, ходили друг к дружке по водам на керосиновый огонёк, отправлялись в затопленный лес промышлять набившихся под коряги сомов, карасей, лещей и подлещиков, цеплять на стремнинах не только привольных, сдуревших от мути и молоди щук, судаков, усачей и жерехов, но и выплеснутых из лоханей рыбхозных прудов и озёр, бесхозных теперь карпов и толстолобиков. Страх перед монстром счастливо сочетался с крайней беспечностью.

А ведь радий и радио — одного корня. Заливается «Гооль», облучает, голосит в обе глотки: слушай нас в оба уха, смотри в оба глаза наш телеканал и — в интернете выуживай самое жаренное на нашем новостном ресурсе.

Намедни заезд скутеров, устроенный в честь Дня работников речного и водного транспорта, обернулся ужасной трагедией. Вдоль Парадизовской набережной развернули армейский понтон, пригнали шесть дебаркадеров, установили трибуны. Под завязку набилось людей, душой изболевшихся в поисках праздника.

В фонтанах фанфар отмашку соревнованию дал кандидат Цеаш, сам же представил и приз победителю: облепленный лучами кубок из чистого золота, доверху полный крупного серого жемчуга — небывалых размеров белужьей икры. Чудо-икрой угощали на вип-дебаркадере. Обносили ряды серебряной шайкой, мели столовыми ложками, сколько влезет, коньяк и водяру лили рекой.

Народ решили отвлечь от напасти, а она — тут как тут. Причём, в прямом смысле. На пасть наскочил один из участников. Неистовый скутерист в погоне за кубком налетел на что-то в воде. Подумали было, топляк, а тут вдруг вынырнуло на поверхность мерзкое рыло и, тяпнув гонщика, затворило над ним пропасть страшного зева, упёрло несчастного к ракам.

Всколыхнулась, волной пошла по трибунам заполошная паника. Заходили ходуном понтоны, изржавленные дебаркадеры, наспех сколоченные трибуны заскрипели под тяжестью набухшей страхом толпы, обрушились в бурые воды с треском, и ором, и визгом.

Маршрутка ползёт, как объевшийся полоз, шуршит набитым нутром по асфальту.

Список жертв поминутно растёт, сообразно прямым включениям с акватории омрачённого действа. Воистину: празднование и — беззакония! На сей час выловлены и опознаны триста шесть парадизовцев и гостей нистрянской столицы, включая женщин и малых детей. Многие числятся пропавшими без вести. Поиски затруднены, в виду монстра и наводнения. Причина гибели большинства несчастных, по уточнённым данным судмедэкспертов — суводь и сутолока. Но и чудище — невиданное доселе — довершило погибель несчастных.

На сей раз явилось воочию: плавало средь обломков и сотен несчастных, выбирая новую жертву из тех, кто барахтался, взывая о помощи. Мерзкая морда, выступавший над водой огромный, будто динозавровый, гребень, походили видом на прежнего монстра, однако многочисленные из опрошенных очевидцы сходились на том, что напасть явилась иная и новая.

Прежний монстр поглощал непроглядностью тьмы, а этот — бел, даже бледен. Как мертвец, и тем ещё жутче. Инфернальней — уточнил в телестудии «Гоогль-канала» (откуда ведётся прямая трансляция и эфир «Радио-Гоогля») Ермолай Поприжатый, приглашенный эксперт-политолог, директор Научной ассоциации социально-респектных исследований, проще НАСРИ; судьбоносней в контексте грядущих в Нистрении выборов — то ли вторя, то ли противореча, возгласил Никанор Быдловатских, приглашенный эксперт, не меньший демагог, связующий Гогу с Магогой и с демосом, глава Надэкспертного сонма содружеств ценителей измов, проще НЭССЦИ; провиденциальней! — пыша ражем и пенясь, будто наперегонки напрямую из студии кликушествовали по салону Витольд Мандаринов и доктор Прохаванный; распаренные пиаром и нистрянской баней, сии гости «Гоогля» были представлены кратко, но ёмко: ловцы словоформ, молодёжных формаций, гурманы зависимых душ.

Плоть от плоти наэлектризована. По салону искрит. Рассказывают, что не то, что по городам, но уже и по весям разрастается грядый час от часу хам; прибывают и хамство, и злоба, и ярость, и желчь; извергшись, смыкаются в омут бардачного хаоса; всё начинается с абракадабры: с путаницы в словах, спотыканий, коверканий, выворачиваний языка; не к месту вставляют слоги и предложения, на вопрос отвечают наветом, разговор вершат оговором, отсылают на буквы, которых может быть и три, но подобранных так наобум, что могли их списать непонятно с какого, метафизического забора; к примеру, один обратился к другому с явным намерением похвалить, а исторг звуковой абырвалг; ладившие соседи без явного ляда учиняют лютые ссоры, переходящие в драки, причем не до первой крови, а до зверств и травматологии, а нередко — до паталогоанатомии. День дню передаёт речь, и что ни день, речи делаются всё бессвязнее.

Из клубка глассолалии тонкой, но крепкой, суровой пенькой выпрастывается старушечий голос. Бабуся, незримая глазу, прядёт последние сроки. Отчётливо причитает: «Сказывают, что село, погружённое в древности, вдруг немокренно возникло, поднялось из житейского моря где-то за Карагашом, Слободзеей, Коротным и Красным, и Чобручами, даже за Незавертайловкой. Дивно зовётся село, вынырнувшее немокренно издревле в сегодня: Милуешты.

Там же, к югу, чудесным образом обретён благодатный образ. Младенец и мать явились на круглом днище старой дубовой бочки, разобранной на дрова, в парчовых одеждах, царских коронах и с нимбами; нимбы, всё прочее — в синих чернилах, но дивно прорисовано, и видно складки одежд и невыразимое умиление прекрасных ликов.

Но и это чудо не всё. Хозяева бочки в изрядном страхе поставили найденный образ дома в красном углу. А наутро он стал виноточить. Убоявшись стократ, снесли находку в церковь, и батюшка будто бы тоже, непрестанно крестясь, признал, что сие небывалое явление источает вино цельное.

Ныне к виноточивой иконе не сякнут поклонники; даже, якобы, срочно перенаправлены паломнические туры из Сахарны, Кулевчи, Почаева, Цыпова в село, нововздыбленное над пучиной, к чудотворному образу, преисполненному вспоможеньем исцеленья болезных и телом, и духом.

Студийная ретрансляция доходит в салоне до полного сбраживания. Утроба гудит новостями и слухами, множимым в наводнение паводком, происками бледного чудища, приближением новой войны. Огнь занимается в спёртом нутре, как в песенке «Доорз», что закрыла хлопнувшей дверью на «Радио-Гоогль» блок новостей оголтелого нового часа.

Перед «Доорзом», воспринятым плотью маршрутки, как массовая передоза, в занимательных новостях из «Дискавери сайенс» вдогонку пустили про гипотезу астрофизиков, что Вселенная якобы — извилистая пустота.

В Парадизовске, куда мы вкатили со стороны промзоны и заброшенного военного аэродрома, каждый знает с детства: даже фига в кармане — извилистая, но полнота. Добавляют же к слову «придурок» эпитет полный, а не пустой.

«Цеаш — це наш!» — отовсюду голосит на трёх государственных языках. И бе написано украински, молдавски и русски. Кандидатская лыба одета сверкающе белой эмалью. В лучах восходящего солнца фаянсовая улыбка слепит зрачки не по-детски. Укрупнённое для эффекта ЦЕ-ЦЕ назойливо жалит мозг, точно слепень.

Улицы и перекрестки полнятся лыбами в раже геометрической прогрессии. Как пространство киношной «Матрицы» — размножающимся почкованием бесовским войском агента Смита. Город весь в исступленье плакатного глянца.

Чииз из фаянса как слепок финансовой мощи, а значит, и прочих мощей, лишающих вольного воли, созревшего — зрения. Опоры электропередач и снова столбы, подъездные стенды жеуков[63], тумбы на улицах для объявлений, стены оштукатуренных с иголочки парадных зданий, обшарпанные бочины подворотен и закоулков — мелованный легион в унисон славословит осанну фаянсу.

Позаклеенный в предвыборном ажиотаже город весь как бы слился в одно. Он вторит: «Це — наш!» и, словно фокусник из цилиндра, достаёт из асфальтового нутра солнечных зайчиков. Пусть потешатся на полянках «стритбордов» и «баннеров», под завязку залитых солнцем настолько, что сияние, ослепив, оборачивается зиянием.

Кандидатский оскал следит по-питоньи, недвижно и сыто, как жалкая бандерложка преет от липкого страха, жажды и голода. Может, спрятаться от гипноза под спутанной чернотой Нориных клоков? Ведь укрылся под шерстью один хитроумный скиталец. Сам будучи царского сана, для обмана злокозненного пастуха снизошёл до овцы, причем не с парчовым руном, а с паршивым. Обрёл через это спасение, возвратился на царствие в родную Итаку. А свирепый пастух-великан был низведён до карлика — жалкого слепца, страдающего от похмелья. Прежде чем выжечь циклоповым посохом его всевидящее око, Одиссей подлил Полифему вина, подаренного внуком Диониса. Всевидящий… О как!

Сирин глаголет, что в области чуда большое и малое вывешиваются на одной и той же чашке. У хитреца из Итаки имелся в наличии магарыч от фракийца Марона, валивший с ног и при двадцатикратном разбавлении. Для несчастного Полифема той чашкой стала буквальная чашка, с неведомым винищем.

Что за чашка вывесила Иуду Искариотского, что он стал малым и как бы ничем? Не та ли буквальная кана, в которую в горнице большой устланной кануло искуплённое?

Чё в наличии у несчастного Санчо? Нет и глотка холодненькой «Старенькой крепости». Даже секатора. Собака и книжечка, изжёванная этой самой собакой снаружи, а внутри исписанная непреклонным почерком Ормо. Если за физикой следует метафизика, почему не быть метахимии? Вот, например: фосфоенолпировиноградная кислота. Что за пир посреди виноградного града? Формулы, цемпочки, как выражается Белка, гирлянды накрученных построений, лествичные пролёты имён:

Ладанный–2–Талисман х Кишмиш Лучистый — Фрумоаса Алба х Восторг — Заря Севера х Долорес х Русский ранний — Королева Елизавета х Жемчуг Саба, они же — Перла Чабаньска х Королева винниц.

Пункт 2-й. Авраам роди Исаака, Исаак же роди Иакова. Иаков же роди Иуду. (Последнее слово подчёркнуто). Иуду родил и Симон. Чья чреда и чьё родословие? Святого или того, что не услыхал новой заповеди, сгинул в кровавой земле? Бе же нощь и по хлебе вниде в он…

Пункт 16-й. Иаков роди же Иосифа, мужа Мариина, из Ея же родися…(Третье от конца слово подчеркнуто).

Роды жены Иосифа сводят на нет все предыдущие роды, числом трижды четырнадцать. Наличие венчает отсутствие.

Пункт 1-й. Азъ есмь Лоза истинная, и Отец Мой — Виноградарь.

Чернозёмная плоть, отучневшая в степень слияния гумуса — в маршрутке, которая, изжевав, извергла нас, точно плевок, у паперти Парадизовского винно-коньячного завода. Слюни и пустота поджидали у театра, куда в измочаленном отходняке, бредя запотевшей бутылкой пива, мы брели по Либкнехта, Ленина, Маркса, а после — тенистой прохладой бульвара Гагарина.

Вернее — не так. Пустота возле драмы с комедией, харкотина — на каждом углу. Неприкаянные парадизовцы — в подорванской контузии от предвыборного о-го-го, расчехвощенные новостями о нахлынувших водах, покрытые пеной мути и сора рисков, угроз, тревог, нестабильности — всеми силами демонстрировали насупленную затаённость, настороженное раздражение и предвзятую фигу в кармане. Вкупе смурная, угрюмая тень на плетень овощного хоровода.

Овощного в прямом смысле — огородном. Есенин означает «осенний» в переводе с болгарского. Пребывая в преддверии воображаемой Персии, поэт медитировал словом: Шардоне ты, моя Шардоне, а Парадизовск, в переводе с древнеперсидского, означает огороженное отовсюду место.

В глаза катила осенняя ярмарка, знаменующая праздник урожая. Вот чисто репа, не в переносном, а в самом прямом, неотёсанно-бугристом значении (хотя, и в переносном, в том смысле, что репу несут по асфальту на шее ноги); за нею морковь, несгибаемая от проглоченного аршина надменной презрительности; следом брюква, набрякла брюзгой; помидоры, синьоры с синьорами, всех сортов, от пульки и цицки козы до с понтом японской микады и бычьего сердца; капусты — морская, европейско-брюссельская, местная белокочанная; вот ещё репа, под руку с репчатой луковицей, зажелтевшей от желчи и горечи; крымский лук, посиневший от ходок на точку, давно пребывающий там под подпиской о невыезде и сутра пораньше спешащий туда отмечаться на пару с закадычным кентом-баклажаном. И ты не лучше прочих, в полном турнепсе.

Уродчивый дородом город, чародей, чадодей и проказник, привечай свой огород. Недород пережили, в год выборов грядёт изобилие! Чисто Праздник Грядки какой-то, но не чисто, а грязно, заплевано, потому что чисто не там, где плюют и размазывают подошвой, а там, где слюну не пускают стремглав в мостовую. Воистину, празднование и — беззаконие!

В Парадизовске улицы не извилисты, а расчерчены под линейку. Это московские улочки изогнуты и полны Есенина, которому Бог помереть знать судил. Здесь они прямы, как декартовы координаты, и потому полны без краёв дураков, обречённых дурной неподсудности, бесконечных рядов буфетов, исключая не то, что конец, даже мысли о Последнем Суде и эсхатологии.

На всех европейских языках Суд сей зовётся Последний, и только в славянских он — Страшный, ибо время ушло и окрест совершения выбора — тишайший молчок и страшное великолепие, для которого нет ни преград, ни конца, ни начала.

Как исполниться, если начал с нуля, причём, полного? Ноль как пересечение любых бесконечных значений, и в плюсе, и в минусе. Так повелел сам Декарт, а наша учительница математики за ним повторила, а мы это приняли без сомнений.

Неужели уже тогда, на заре перестройки, мы скормили сомнения, как корм, пираньям страха?

Допустим, вы командно слиняли с истории и рубитесь на стадионе два-на-два в баскетбол, и ты кидаешь «заоблачный крюк Джабара» из-за линии трёх очков — наобум, для понту и куража, а мяч залетает — в кольцо! Площадка враз наполняется восхищением дружеских матерных междометий, блескучих взглядов девчонок с лёгкой атлетики, которые дожидаются своей тренировки на поломанных досках трибуны. Заоблачно результативный бросок и вызванный им эффект наполняют тебя под завязку, и утроба твоя, как вино неоткрытое: полнится, подобно новым мехам. Но в колышущей сеткой корзине на тот момент — пусто!

Мяча в ней будто и не было, потому что корзина — без дна.

Зияние вместо сияния! Если в итоге игры, жахнув доминошным «дупль-пусто» по эбониту, забивают козла, не то ли это жертвенное животное, по которому в древние времена исполнялась «Козлиная песнь»? Чисто трагикомедия! Впрочем, чисто — это дантовская комедия, а тут комедия с примесью драмы, потому — данковская.

Негасимой звездой Мельпоменой сиял пламень сердца на фронтоне здания Парадизовского театра драмы и комедии. А потом, в мутной взвеси, поднявшейся от развала страны, явились осторожные горе-строители и наглухо забетонировали горьковского героя и его сердечно-сосудистый факел.

А потом началось. От приступа умер прораб. Чего-то там недосчитались, то ли нескольких грузовиков с песком и цементом, то ли ореховых кресел с обивкой пурпурного бархата, то ли их досчитались, но на даче прораба. В общем, сердце прораба не выдержало.

С завидным упорством болезни сосудов, клапанного аппарата и тканей сердечных оболочек стали преследовать специалистов строительно-монтажного управления, беззаветно трудившихся на восстановлении разрушаемого ими же театра. К примеру, заканчивают штукатуры отделывать наружную стену и, бац — бригадира, женщину в полном соку, увозят на «скорой» с приступом стенокардии. Или вот: очередная проверка налоговиками строительных смет недосчитывается крупных средств и тыц! — заместитель бухгалтера СМУ умирает от развившегося стремительно эндокардита.

С грехом пополам завершили затянувшуюся почти на десятилетие реконструкцию, но пополз уже шепоток по Парадизовску и по весям окрестным — скулейским, парканским, ближнехуторским, терновским и даже заречным кицканским — о не случайном всплеске на объекте смертей и болезней, кровно связанных с кардиологией.

Инфаркты миокарда, пороки приобретённые, стенокардия, ишемическая болезнь, мио-, пери— и эндокардиты… Мол, пышный букет сердечных болезней расцвёл в одной вазе неспроста. Не стоило замуровывать путеводного Данко и его светозарное сердце. Не следовало так безответственно обходиться с героем Горького, этаким сверхчеловеком школьной программы по литературе, своими руками разъявшим свою же пылкую грудь, чтобы вынуть из клети сердце — живое, как птица, в крови и пламени бьющееся о театральный фронтон.

Беззаботная труппа долгожданно открыла сезон, на ходу, в безоглядном довольс и тве восстанавливая репертуар для детей и взрослых. Первая же постановка «Короля и брадобрея» показала, что месть замурованного героя из стен мельпоменова храма никуда не девалась, а осталась блуждать, как тень отца Гамлета, хоронясь то в партере, то в ложах, то за занавесом, то в буфете.

Для детишек начальных классов и старших детсадовских групп, приведённых на пьесу училками и воспиталками, случился весёленький праздник: под самый занавес короля, посрамлённого брадобреем, хватила кондрашка. Маститый и уважаемый коллегами по творческому цеху актёр, служивший в труппе безвылазно тридцать лет кряду и игравший в спектакле венценосного, рухнул на сцену, как был — в гриме, короне и мантии. Пьеса была презабавная, и юный зритель, за время действа изрядно раздухарившийся, подумал, что так и задумано и ну — хохотать, и визжать, и топать, и хлопать в ладоши. Воистину, празднование и — беззаконие!

Брадобрей, актёры из стражи и челяди пытались реанимировать короля, прямо на сцене давили на грудь и дышали в рот, но тщетно. Позже уже врачи констатировали у короля мгновенную смерть от воспаления сердца — болезни редкой, ранее встреченной и описанной столь наглядно лишь у Блока, поэта почившего ещё в пору чёрных ветров революции.

«Нистрянские Сведения», отведя начальные полосы под призывы за Цеаша и предвыборные «Це-Це!», смаковали кровавое происшествие, разыгравшееся накануне в самом центре столицы, на Театральной площади.

Заметка звалась «Комедия с драмой обернулись трагедией». Бойко, с подробностями, сообщалось о том, что ведущую приму парадизовской труппы на смерть, точно на заклание, привели её же соратники.

Машина на смерть сбила её в аккурат на её бенефис, по его завершению, на повороте, на площади, перед парадным входом, крыльцом и колоннами, отделанными вкупе с фронтоном под паросский розовый мрамор. Удар был настолько сильный, что бампер по касательной разверз сокрытую пышным букетом грудь именитой артистки, покорёженный угол капота, вразброс с пурпурными лепестками, вырвал сердце народной любимицы.

Так и лежали они в первые мгновения после столкновения: недвижимая, в цветах и объятьях Танатоса, в луже растёкшейся крови, талантливая служительница парадизовской Мельпомены и метрах в пяти от зиявшего раной трупа, на асфальте, как рыба, вышвырнутая на сушу, сжимался и опадал в агонизирующей инерции, будто глянцем покрытый, красноватый мешочек.

Трагедия разыгралась на глазах у коллег примадонны по труппе, перед самым их носом. Соратники по искусству застыли от ужаса, как в известном финале у Гоголя, будто биение обнажённого сердца и стало тот ревизор.

Кроты роют норы, а собака с окрасом лоснящегося нистрянского чернозёма путём телепатии роется в моей мозговой подкорке. А что там найти, кроме хожденья по мукам вокруг запотевшей «Старой крепости»? Газетку со сведениями и «стекляшку» с недопитым пивом в сквере у Театральной площади обнаружила ненаглядная Нора.

Бутылка была под скамейкой, прикрытая палой листвой и газеткой, наполовину то ли полная, то ли пустая. Небрезгливо отхлёбывая, я узнал из захватанных пятнами, пропахших воблой страниц, что «Нистрянские сведения» переименованы в «Нистрянские предвестья». Сделано это во имя усиления вектора будущности, расширения футуристической составляющей, дабы шибче и громче призвать пакибытие.

Накануне дня выборов будет день тишины — судьбоносная лакуна немотствования, когда наберут в рот воды. Тут и свершится: «Нистрянские Предвестья» прозвучат некоей закличкой, долженствующей потрафить искомому космосу, развесившему уши в томлении по зычному зову. Переименование с обоснованием (пояснялось в колонке редактора) сделаны по прямому велеречивому наущению доктора Прохаванного, известного футуролога, ловца словоформ и провиденциовидца, кормящего завтраками, но с объедением ядущего, кроме оных, и утренник с полдником, и дневник с ночником.

Рядом с колонкой редактора, передовицей, шёл репортаж с фотографиями с торжественной церемонии приёма когорты очередных неофитов в гражданство непризнанной, но непокорённой республики.

Пикантной поджарки фотоотчёту добавляла только что принятая новая редакция Закона «О Гражданстве Нистрении». В свете паводка принятые поправки дополняли регламент вступления. Гражданство, как некое звание, отныне присваивалось лишь тем из отважных, мог одолеть разливы Днестра в «подпитии». Попунктно — конкретика касательно «подпития»: для доведения до оного предписывалось использование исключительно алкоголесодержащей продукции отечественного производства; несложная формула увязывала принятые на грудь объемы процентные спирта и количество раз речного пересечения на пути к искомому гражданству Нистрении. Причём, в свете гендерных веяний, деления по половому признаку в данных поправках отсутствовали.

Неважно, негр вы преклонных годов, респектабельный олух от политологии или дама с претензиями. Возжелали сделаться нистрянскими, плотью от плоти? Пожалуйте в воду, а прежде — к отмерянным граням. Отправною «однёркой» считалась сорокаградусная «поллитровка», принятая в одно тело. Влил (ла) таковых, коньяка или водки Парадизовского или Рыбницкого винно-коньячных заводов — пересеки реку единожды; соответственно, дубоссарского вермута с 15 процентными оборотами для одного пересечения следовало принять в одно рыло уже полторашку, а если только одна «Утренняя роса» — три пересечения от берега к берегу; соответственно, «Старой крепости» или «Слободзейского», сваренных в строгой пропорции с выходом хмеля и солода на твёрдую «четвёрку» в процентах, законодательным актом предписывалось уже десять «стекляшек», или две «двушки» плюс две «стекляшки», либо три «полторашки» плюс одна «стекляшка».

Кто смел, тот немедленно выпил. От процентажа и обильно суммируемых «стекляшек», перемежаемых «двушками» и «полторашками», рябило в глазах, а зрачки продолжали цепляться за событийные гранки, выдаивать сплетни из подписей под фотографиями. Имя им легион, вскормленный царственной Медиа, как проросшие копны зубов из колхидских засевов царицы Медеи.

Бредуны от моря политики и не меньшие мегаплёты, летописцы быта, и быдла, и пакинебытия — долгие лета бывшие в друзьях у Нистрении, либо в сочувствующих, но тайно, в нычку, а в преддверье судьбоносных свершений решившиеся на феноменальное обналичивание бывших под спудом пристрастий.

Писатели, они как реки. Мелиоратор, что правит свой насмерть сколоченный плот «Чевенгур» к Ювенильному морю. Или Дон, в тишине устремившийся к Тихому океану, как дон Кихот — к Алонсо Кихано Доброму. Или Рейн, друг поэта, который искал брод через Неву и утоп в Венецианском заливе.

Не взирая на страсти, нагнетавшиеся местными и привозными СМИ, витавшие над рекой и судьбоносным заплывом, несмотря на явные и мнимые угрозы, сокрытое в водах зло и безудержную эскалацию, выплеснутую вместе с паводком на днестровские берега, всё более или менее обошлось.

То ли в правду пьяному море по колено, а Днестр по горло; или зверя, действительно, как предположил кто-то из опрошенных корреспондентом экспертов, отпугивал запах спирта, но если и случились в ходе заплыва эксцессы, то исключительно по вине самих устремлённых в гражданство Нистрении пловцов-спиртопивцев. Не зря спирт, он же spirit — дух, в переводе с английского.

Больше прочих отличился Витольд Мандаринов, устроив на стремнине разливную истерику: будто его, Витечку, на стрежне касаньем осенило чудовище, сейчас нападёт и искромсает в куски. На поверку монстр оказался осклизлой корягой, размокшим топляком.

Мандаринов по ходу истерики наглотался воды и тут же, на стрежне, вывернул в реку рвотные массы, после чего его пришлось выволочь за молодцеватый чубчик в катер сопровождения. Ловец не только не сказал спасибо следившим за процедурой сотрудникам миграционной службы, но пытался оказать сопротивление и был вынужденно угомонён.

И я вдруг отбросил «стекляшку», хотя в ней оставалась пара глотков выдохшегося пойла, и осознал, что в жизни не выпью больше ни грамма ни водки, ни пива, ни, тем более, нистрянского коньяку.

Душе было вёдро приложиться к ведру с краской ку умэрь, плещущейся на дне полной чернилами Болганской долины. Чем же я провинился, что вдруг взалкал вина?

Откровенный? Открывай вены. Кроты, Магога и Гога роют норы в нистрянском чернозёме, клещи и блохи копают ходы в лоснящейся Нориной шерсти, а она, как грядки, прошует мои мозговые извилины. Глядит, кареокая, прямо в глаза, одно око цветом коньяк «Зигмунд Фрейд», а другое — пивное, баварское тёмное «Карл Юнг».

Что полцарства… Царствие — за стаканчик венозного!.. О как!.. Отбросив газетные предвестья, я стал жадно перелистывать Ормину книжицу, вчитываться в нагромождение выжимок: анализы автохтонных сортов, счастливо найденных в произрастании и возделывании на узкой полоске между 30 и 50 градусами северной широты.

Разбирал испещрённые загогулинами страницы, выискивал сомнения и даже страхи, и сопоставлял. Так вот что за пир!.. Вдруг сошлось, как бы слилось в одно — в тару, ниткой собранную из бумажных листочков и кожицы переплёта. Разве не с аппетитом пираньи я накинулся на сомненья и страхи председателя «Огорода», вдруг представшего во всей беззащитности своей маяты?

Выбор и есть. Избирается на престол уготованный гиацинтовый Антоциан[64]. Венец — в виде восьмиугольника, искомая формула превращения органолептических свойств и составов, флавоноидов и ресвератрола, цепочек аминокислот в IVгруппу крови. Шаг вперёд — два назад, ошибки и промахи, их исправление, и попадания, и обретения, и снова потери.

Ах ты, баранья башка!.. Перед ликом рублевской «Троицы Живоначальной» эта фраза воспринимается совсем в ином свете.

Касательно света… Первой ошибкой Ормо признавал изначальное исключение Нового Света из изыскательного ареала. На ошибку ему указало купание на берегу крымской Зелёной Бухты, в посёлке Новый Свет. При царизме посёлок звался Парадиз, а пляж — Царским. Среди сохранившихся до наших дней сосен и можжевельника в Парадизе изготавливали превосходные вина, а на пляже купался и вкушал плоды местных лоз государь Николай II, позже надевший кровавую мантию.

Впрочем, царь — это форма, которую наполняют содержанием царедворцы. Значит ли это, что форма председательствует?

Купание вывело Ормо прямиком на Нистрению, где в трансе сцен и дентальной летальности сопрягались Старый и Новый свет. Где, как не здесь, мог быть обретён потомок искомой лозы сорта Агнчий Багрянец?

Так всегда: в погоне за формой выплёскивают содержание. Вот икона «Неупиваемая Чаша»… Ведь искомое — её неупиваемое содержимое.

Ты ропщешь: не возгордись. Город огорожен со всех сторон и, к тому же, мал, и выпить тут можно со всеми и с каждым в отдельности, и то, что предложат, и водка переходит в водяру, коньяк — в конину, и пиво — в пивасло, но ты никому не навязываешь, что вино — море внутри. Зелёный змий, огромный, как великанов посох, плещет во мгле, и тот, кто осмелится одолеть балаура, сам падёт от змеиного яда.

Животные всегда рядом с людьми. На кадрах нестройной хроники с последним государем Российским, на фоне сановных особ, по-чаплински слегка торопливых от люмьеровской плёнки, так же скоро пробежит собачка, анонимная миру, но дорогая сердцу царя. И животные Апокалипсиса пребывают ближе к престолу, чем праведники.

Истоптаны ягоды в точиле за городом, и кому-то быть ягодами, а кому-то точилом, а кому-то — дрожжами.

Без Saccharomycescere visie не бывать процессу брожения. А если нет процесса, не будет и осуждённого, как без закона нет преступления.

Пивший вино благодати пьёт уксус. Неужели не грядёт преображения? Ведь кровь претворилась. Или лишь притворилась вином? Мы знаем, учёные задним числом, ведаем и о дрожжах предательства, обязательных для сего претворения.

Белка утверждала, что в Рогах нас выследили из-за меня. Несмотря на строгий запрет по всему «Огороду», я в тайне пользовался мобильным телефоном. По нему, мол, и вычислили. Но должен был я хоть изредка звонить маме? К тому же, в «Нистрянских предвестьях» моя фотография, текст мелким кеглем: разыскивается, особо опасен, пособничество экстремистской деятельности.

Домой я не пошел. Белка обещала передать маме весточку: жив, мол, здоров, премирован путёвкой в лагерь активистов молодёжных формаций, на три смены — целый сезон, но то было ещё в самом начале лета, после Рог, у бабы Доки, в пору чистки, обломки пасынков. А нынче сентябрь, приближение времени грозд, сезон урожая.

А если настолько уродчиво, что легко надорваться? Неспроста звери онатр, павлин и конь посмеивались над человеком. Можно ли посохом человечьим выудить левиафана? Или лучше чабанским, овечьим? Воды стали превыше небес, и чудище плещется, и, кажется, Нора смеётся своими коньячно-пивными очами над его винным морем внутри.

А вдруг председатель «Огорода», заваривший весь этот извар[65], окажется прав? Искомый Грааль — не чаша, которую искали неотёсанные крестоносцы. Иском плод лозы, давшей вино урожая 32-го года от рождества Кандидата, которое пили в канун Пасхи 33-го года в горнице большой устланной в предместье Иерусалима. И если сказавший: «Сие есть Кровь Моя» и пивший вместе со всеми из чаши, был после оплёван, истязаем и бит римскими бичами, и распят, значит ли это, что из ран его — во дворе первосвященникове, и потом, на горе распятия, — истекала не кровь, а вино благодати?

В батальоне популярностью пользовалась игра «Угадай, кто?» Деды и черпаки становились за спиной духа и со всей дури лупили наотмашь костяным кулаком в выставленную духом под мышкой ладошку. Хрясть! — «Кто?!» — «Не угадал!!!» — Хрясть! — «Прореки?!» Не угадал!

Неужели в игре «Прореки, кто?», предварившей путь на гору распятия, истязаемый пытался отгадывать?

Пророки — про реки. В книжице Ормо всё о том, что они впадают в Галилейское море. Значит ли, что провидел и обо мне? Ведь и Галилео в начале вынужденно утонул во лжи, и только потом, по-собачьи отряхиваясь, возгласил истину.

Тоже мне, из Пахар нарисованный правдоискатель. Как-то запросто всё выстраивалось в полусне-полубреду: заеду, мол, в город, отыщется Белка, и всё сольётся в одно, разом отыщется.

Норины очи в насмешке прищурены. Про Белку я впервые услышал от мамы. Сосед, дядя Вася, фрезеровщик с авторефрижераторного завода, в запое принимался буянить, и она, вслушиваясь через стену, говорила с выдохом: «Белка». Дядя Вася тоже побывал в Бендерах в рядах ополчения. Иногда он кричал очень громко, но она почему-то не злилась. Неужели чувствовала, что он в этот миг пытается совершить непосильное — из моря внутри, верёвкой уцепив за язык, вытащить левиафана?

На последних страницах Орминой книжицы слова Кицканы и старец Трифон, под ними черты и знаки вопроса — чёрно-синие, жирные, как будто баллончик наливной ручки заправили не чернилами, а Рарой Нягрэ, или Коарной, или Чёрной Фетяской.

Вопросы — как серпы, или рукоятки и лезвия разобранного секатора.

Нора начинает беспокойно чесаться, а потом встаёт и направляется прочь. Как будто кроты дорыли до искомого, докопались клещи и блохи. Прошовка закончена, и, как следствие, за чертами не остаётся ничего, кроме отпечатков собачьих перепончатых лап, по которым надо ступать след в след.