Горы во всём своём величии предстали перед нами только через два дня. Наагасах не хотел спешить, и обеспокоенный наагариш Делилонис полностью его поддерживал. Отчего-то наагариш казался очень озабоченным и напряжённым, всё внимание посвящал наагашейдисе и со злобным шипением принуждал к этому остальных. Наагалей Ссадаши искренне выражал обеспокоенность его душевным состоянием, но мне почему-то в его заботе чудилась ехидная насмешка. И наагаришу Делилонису, видимо, тоже. Больно он уж ярился на тщедушного сородича.
Зато бабушка Аршавеше – я старалась хотя бы мысленно называть своего супруга по имени – ни о чём не волновалась, чем вызывала у меня бесконечное удивление. Я никогда не видела человека, который был бы так безмятежен. Словно она не имела никаких забот, её не терзали сомнения, проблемы, а печали обходили жизнь стороной. Она будто бы ничего не боялась (а ведь путь наш проходил рядом с Лядащим лесом, а порой и через него!) и казалась настолько уверенной в себе, что все её поступки были обречены на успех. Наагашейдиса занимала почти всё моё внимание на привалах, и каждый раз я находила что-то новое, что удивляло меня.
На вечернем привале мой взгляд в очередной раз притянулся к повелительнице, которая сидела у костра, привалившись к хвосту наагалея Ссадаши. Странный наагалей что-то возбуждённо шептал ей на ухо, почти касаясь кожи губами. Слишком близко, но это не выглядело неприличным, да и окружающие наги совершенно не обращали на них внимания. Наагашейдиса же беззвучно смеялась и посматривала на наагариша Делилониса.
– Она всегда такая? – спросила я у наагасаха.
– Какая? – Аршавеше по-птичьи склонил голову и хитро на меня посмотрел.
Мы сидели на покрывале у костра. Наагасах завернул меня в плед так тщательно, что его край поднимался у меня над затылком и закрывал уши, оставляя снаружи только нос. И в таком виде я была ещё прижата к его боку, а вокруг завернулся хвост. Наверное, именно так чувствуют себя гусеницы в коконах.
– Ну… – замялась я, подбирая слова. – Она не боится что-то делать… не боится ошибиться… не боится вызвать осуждение…
– Как думаешь, дикий зверь размышляет о том, что будет, если он зайдёт в другую часть леса? Будет пытаться предугадать, какие опасности его там ждут? – загадочно спросил наагасах.
Я задумчиво посмотрела на него. Глаза Аршавеше слегка светились в темноте. Почти как у кошки, но не так сильно. Не сразу и поймёшь, что это не костёр отражается или лунный свет. Поймала себя на мысли, что мне нравится смотреть на его лицо, скупо освещённое бликами огней. Так странно…
– Зверем руководят инстинкты, – наконец ответила я. – Если он будет чувствовать опасность, то забеспокоится и вернётся в привычную среду обитания.
– А если это самый сильный зверь в лесу? – Губы Аршавеше изогнулись в улыбке.
Я задумалась. Наагасах тем временем продолжил:
– В бабушке очень силён зверь. Но не просто силён. Зверь и человек в бабушке одинаково мыслят, и у них схожие желания. Обе ипостаси находятся в полном взаимопонимании. Подобное редко встречается. Такой баланс между двумя половинами возникает, когда зверь старается контролировать неразумные проявления инстинктов, а человек, наоборот, заглушает доводы разума, прислушиваясь к инстинктам. Так они становятся действительно цельными.
Неожиданно наагасах наклонился и накрыл губами кончик моего носа. Ощущение, когда к озябшей коже прикасаются горячие губы, было просто замечательным. Ну, по крайней мере, мне очень понравилось. И вообще, я стала замечать за собой, что мне приятны прикосновения наагасаха. Он не позволял себе крепких объятий, не целовал меня в губы, даже не смотрел голодными глазами. Но очень часто прикасался ладонями или просто кончиками пальцев. Прижимал к своему боку, когда мы оказывались в паланкине или, вот как сейчас, сидели у костра. Прошлой ночью я проснулась и обнаружила, что он навис надо мной. Заметив, что я уже не сплю, спокойно мне улыбнулся и продолжил смотреть. Ему нравилось прижиматься ко мне сзади и дышать в волосы. Или невесомо, почти как сейчас, целовать моё лицо. Что угодно, кроме губ.
В его действиях не было неуверенности. Он трогал меня с полным осознанием своего права на это. Даже не так. Он трогал меня, словно так и должно быть. Как мать, которая неосознанно приглаживает волосы своему ребёнку, с необъяснимой радостью и умиротворением смотрит на его спящее лицо или же со смехом целует вертлявого малыша в мягкую щёчку. Я ощущала в этом что-то необратимое. В его отношении ко мне произошли какие-то изменения. Это уже не замашки собственника, а нечто более глубокое и труднообъяснимое. И от этого я чувствовала себя беззащитной и защищённой одновременно.
Беззащитной перед ним, так как не могла противиться этому невинному, но от этого почему-то ещё более интимному отношению. А защищённой, потому что не могла бояться кого-то, когда наагасах рядом. Я ощущала себя так, словно являюсь его частью. Мне всегда казалось, что человек больше всего заботится о самом себе. И сейчас я ощущала, что наагасах относится ко мне с тем же чутким вниманием, что и к себе. И мне почему-то это нравилось.
Наверное, это правильно, когда супруги являются одним целым и проявляют заботу друг о друге, не разделяя на своё и чужое. Интересно, я когда-нибудь смогу посмотреть на наагасаха, как на часть себя? Подумать, например: «Бедненький ты мой хвост! И где тебя угораздило столько чешуи содрать?» Кстати, действительно, где? Наагасах с утра щеголял проплешиной на хвосте. Небольшой, всего две чешуйки содраны, но даже это странно. Я уже успела убедиться, что чешуя нагов по прочности не уступает хорошей броне.
Наагасах дунул мне в лицо и с улыбкой продолжил:
– Так вот, о бабушке, – напомнил он, прекрасно понимая, что нить разговора я потеряла. – Она такая спокойная и уверенная, потому что находится в полной гармонии с собой. Дед рассказывал, что она и в молодости отличалась редкой рассудительностью, хотя и безбашенности в ней хватало.
Немного подумав, он добавил:
– Но эта черта в ней до сих пор осталась. На самом деле, чего ей бояться? Она сама очень сильна, и за ней стоит её муж – наагашейд, и при необходимости за неё вступится любой наг.
– А её такая опека не раздражает?
Я заметила, что наги не разрешали наагашейдисе надолго оставаться рядом со скальными кошками и бдительно следили, чтобы она на них не залезала. Только сегодня на полуденном привале я видела, как совсем рядовой наг посмел снять её со спины кота и передать на руки суровому наагаришу. Аршавеше почему-то поморщился.
– Здесь… особый случай… возник, – туманно произнёс он. – Обычно ей всё спускается с рук и охрана закрывает глаза на её отлучки. Ругается только Делилонис. Но сейчас ситуация изменилась. Я потом объясню.
И добавил что-то совсем неразборчиво про деда. Глядя на его досадливо сморщившееся лицо, мне почему-то стало смешно. Не знаю почему. Просто в животе появилось весёлое чувство вроде щекотки, и мне захотелось смеяться. Скрывая улыбку, я уткнулась носом в плед. В данный момент мне было просто хорошо и спокойно, и я совершенно не хотела размышлять о том, правильно ли это.
– Что такое? – весело спросил наагасах, заметив мою улыбку.
– Не знаю, – смущённо пробормотала я. – Мне почему-то хорошо.
Мужчина фыркнул и широко улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами. А затем крепко чмокнул меня в макушку и, прижавшись щекой к моему виску, молча уставился на огонь.
Паланкин ощутимо тряхнуло, и я придержал котёнка, чтобы он не кувыркнулся через голову. Путь шёл по горам уже третий день, паланкин трясло почти постоянно, иногда даже приходилось покидать носилки и двигаться ползком. Таюне я не мог позволить ходить самостоятельно, вокруг простиралось слишком много возможностей для травм: неровности, трещины, ямы и камни, – а моя жена всё ещё очень слаба и рассеянна. Быстрее и безопаснее нести её. Тем более мне нравилось прижимать тонкое тело к своей груди и любоваться розовеющими щёчками.
Я осторожно провёл пальцами по встопорщенной на хребте шёрстке. Детёныш лишь вяло дёрнул ухом, но не проснулся. Он болел, болел так же, как и человеческое тело Таюны. Был вял, не игрив и сонлив. Спал, сжавшись в комочек и уткнувшись носом в покрывало. Было очень его жаль. Не замечал раньше за собой склонности кого-то жалеть, но к этому комку шерсти я даже прикоснуться опасался. Он вроде и не мяукал возмущённо, но стоило чуть тронуть его лапы или грудку с животиком, как сразу зажимался и недовольно щурился. И мёрз постоянно, отчего заползал ко мне под бок греться. В такие моменты я пошевелиться не мог: вдруг хвостом случайно придавлю.
Я отвёл полог в сторону и выглянул наружу. Темнело, на фоне багряного заката пики гор чернели, как зубы древнего ящера. Скоро должны объявить привал. Впереди находилось небольшое горное озеро, у которого мы останавливались по дороге в Нордас. Там же мы собирались остановиться и сейчас.
Откуда-то со стороны раздавалось гневное шипение Делилониса. Он опять поймал бабку на попытке смыться из паланкина. Против обыкновения, ей это в последнее время не удавалось. Это раньше охрана её баловала и позволяла своей госпоже иногда сбегать. Но теперь, когда она беременна, никто с неё глаз не спускает. Если с ней в её теперешнем положении хоть что-то случится, дед всех поубивает.
Но дед тоже хорош! Как он мог недоглядеть за собственной женой? Она родила уже семерых детей! Неужели он не почувствовал ничего подозрительного?! Да ещё и отпустил за пределы княжества! Как же раздражает…
Бабка изначально была категорически против моей кандидатуры в качестве посла: опасалась, что я в обмен на благоприятные условия пожертвую кем-то из её драгоценных потомков. У неё очень уж сильна привязанность ко всем детям и внукам, и за их жизни она радеет больше, чем о государственных интересах, а дед ей ещё и потакает. И вот, при первой возможности она примчалась сюда, чтобы убедиться, что её нерадивый внук не совершил ничего непоправимого. Ощущаю себя юным несмышлёным мальчишкой!
Движение замедлилось, и мы остановились. Затем я почувствовал, что паланкин опустили на землю, и донёсся оживлённый шум. Привал. Подхватив зверёныша на руки, я выполз наружу. Моим глазам предстала уже привычная картина подготовки к ночлегу: распрягали коней, колесницы ставили вокруг паланкинов. Кто-то уже уполз за водой, дрова же мы везли с собой. Здесь найти древесину сложно.
В стороне ругались бабушка и Делилонис. Бабушка сильно хмурила брови и кривила губы, наагариш раздражённо шипел на неё. Рядом крутился Ссадаши, который с одинаковым упрёком смотрел на обоих. На Делилониса за то, что ругает наагашейдису, а на бабушку, потому что она пренебрегает безопасностью. Идиллия, только дедушки Роаша и дедушки Вааша не хватает.
Я опустил котёнка на травку. Того слегка повело в сторону. Бабушка на днях сказала, что зверю нужно гулять. Ну как сказала… Пришла вместе с Ссадаши, и тот с самым восторженным видом заявил, что «котёночку нужно разминать лапочки». Вот мы на каждом привале разминали лапы, хвост и остальные части тела.
Сперва котёнок просто сонно хлопал глазами и никаких действий не предпринимал. Я, сложив руки на груди, следил за ним, краем глаза отмечая любопытные взгляды нагов. Ну да, новый объект занимательных наблюдений – впервые женатый наагасах Аршавеше и его четырёхлапая не очень взрослая жена! «Жена» принюхалась к траве и потопала вперёд, продолжая шевелить ноздрями. Дойдя до кустиков, она тщательно всё обнюхала по кругу, развернулась ко мне мордой, раскорячилась и задрала хвост.
Я сразу не сообразил, что она делает, хотя поза была очень красноречива. А когда сообразил, то настолько обалдел, что мог только ошалело хлопать глазами. Я, конечно, часто сталкивался с детьми-оборотнями. Всё-таки в нашей семье семь оборотней. Но с этой стороной жизни я оказался незнаком. У моих родственников оборотень проявлялся в первые годы жизни. Маленьких детей же не принято показывать слишком часто даже близким. Я перевёл потрясённый взгляд на бабушку. Та смотрела на действия котёнка как на нечто само собой разумеющееся.
Котёнок сделал своё дело и, отряхивая задние лапы, направился ко мне. Усевшись рядом, он приготовился вылизываться, но этого я допустить уже не мог. Наклонившись, я поднял зверёныша и, держа перед собой на вытянутых руках, пополз к озеру.
– Пошли-ка мы с тобой искупаемся.
На берегу я опустил котёнка на травку, сбросил с себя одежду и полез в воду. Прежде чем тащить сюда и так больную жену, не мешало бы согреть воду, чем я и занялся. Оградил небольшой участок озера и бросил заклинание для подогрева. Зверёныш тем временем добрался до моей рубашки и теперь нализывал ей подмышки. Ну, пусть уж лучше одежду мусолит, чем свои… задние лапы. Когда вода прогрелась, я, коварно посмеиваясь, затащил котёнка в озеро.
О, как он оживился! Купаться ему решительно не хотелось. Он исцарапал мне всю грудь и руки, заливаясь благим мявом и призывая кого-нибудь сердобольного прийти на помощь бедному зверю. Бедняжку никто спасать не спешил, и я хорошенько прополоскал его в водичке, тщательно помыв лапы, пузо и мордашку.
– Ну ты и прелесть, – издевательски промурлыкал я.
В воде зверёныш действительно смотрелся весьма забавно: лапы в разные стороны, шерсть пушится и плывёт, из-за чего он казался похожим на мохнатую пухлую звезду.
Наконец я сжалился и вытащил его на берег. Окрестности тут же огласил истошный обиженный рёв. Меня демонстративно не любили и отказывались идти в руки. Пакостно ухмыляясь, я бросился ловить его, чтобы высушить. Погоня завершилась на моей накидке. Добравшись до неё, зверь начал оборачиваться, и спустя минуту лицом вниз передо мной лежала моя мокренькая голенькая жёнушка. Я опустился рядом.
– Издеватель, – устало произнесла она, а я лишь тихо рассмеялся.
Сейчас Таюна не стеснялась своей наготы. Больной человек редко сохраняет стеснительность, это лишнее чувство притупляется. Я осторожно провёл ладонью над её телом, окутывая теплом и высушивая влагу на коже. Не удержался и коснулся пальцами позвонков, слегка царапая кожу кончиками когтей. Её спина была такой узкой, с тонкими лопатками и плавным изгибом, переходящим в ягодицы… Я осторожно погладил этот мягкий соблазн, скользнул пальцами между округлыми половинками и, дождавшись, когда Таюна вздрогнет, перешёл на бедро. Прижался грудью к её спине, поцеловал угловатое плечо и посмотрел на лицо жены.
Таюна глядела на меня с напряжением и ожиданием, глаза её блестели, на скулах нежно разгорался румянец, а влажные губы были приоткрыты, и наружу вырывалось прерывистое дыхание. Но страха в ней не было. Своё тело она мне уже доверяла. Я ласково чмокнул девушку в нос, отчего она поморщилась, как котёнок, а затем запустил пальцы в её волосы и прядь за прядью начал их сушить. Рано. Пока очень рано для таких желаний. Я это понимал и спокойно осознавал, что ещё около месяца мы не можем позволить себе ничего смелее этих невинных ласк. Я никогда не любил ждать, но почему-то именно сейчас ожидание меня не раздражало. Я чувствовал странное умиротворение. В конце концов, она всё равно в моих руках.
Я уткнулся Таюне в шею, чувствуя, как под моими губами быстро-быстро бьётся её пульс.
Я проснулась из-за невыносимого жара, задыхаясь оттого, что воздух был слишком горяч, и рывком выплыла из сна. Несколько мгновений вглядывалась во тьму перед собой, а затем начала различать черты лица наагасаха. Он лежал напротив меня, из-за чего я и задыхалась, дыша его жарким дыханием. Да и вообще от его тела шёл сильный жар. Хоть он и старался не прикасаться ко мне во сне, но лежал очень близко.
Я переползла чуть выше и с облегчением вдохнула свежий воздух. Снаружи раздавался лёгкий, уже такой привычный треск костра. Мы были в пути седьмой день. Чтобы преодолеть горы, нам понадобилось больше времени, чем предполагалось, но наги никуда не торопились, двигались размеренно и старались выбирать наиболее безопасную дорогу.
Такой темп передвижения был выбран из-за меня и наагашейдисы. Правда, бабушке Аршавеше совсем не нравилось так медленно ползти, но убежать вперёд ей никто не позволял. Наги словно боялись потерять свою госпожу из виду. Будто ей грозила какая-то опасность. Но если это так, то почему её отпустили так далеко от княжества? Аршавеше мялся и уклонялся от ответа, из-за чего у меня сложилось впечатление, что наагашейдисе что-то грозит. Или не совсем грозит. Точнее, ей это не грозит, но наги этого чего-то очень опасаются.
Немного отдышавшись, я вгляделась в лицо наагасаха. Под самым потолком паланкина тускло светился огонёк магического светляка, и в его скупом свете черты лица казались мягче. Я осторожно, чуть касаясь, провела пальчиком по его переносице. Ноздри наагасаха хищно шевельнулись, и я замерла, но он не проснулся. Раньше я не рассматривала мужа так пристально: было неловко и неудобно. Но сейчас, пока он спал и не мог уличить меня во внимании, я с интересом осматривала его лицо.
Спящий наагасах казался куда моложе, хотя мягкости в его лице было не очень много. Слишком уж хищные черты. Но всё же я в который раз отметила, что он очень красивый. У него гладкая, чуть смуглая кожа, длинные чёрные ресницы и хищный разлёт бровей, властно-капризный изгиб губ, высокие скулы и удлинённый разрез глаз… Я действительно никогда не видела никого красивее его. Не удержавшись, нежно провела подушечками пальцев по изгибу шеи. Она у наагасаха тоже красивая. Такая по-мужски крепкая, переходящая в мощные ключицы и широкие плечи. Осторожно, двумя пальчиками, пощупала плечо. Твёрдое.
Меня вдруг объял азарт, и захотелось сотворить что-нибудь… волнующее. Нерешительно ткнула наагасаха ноготком в нижнюю губу. Упругая. Украдкой огляделась, словно меня мог кто-то увидеть, и приблизилась к лицу мужа. Моей кожи коснулось его дыхание. Дышал он размеренно и тихо, и я, затаившись, наслаждалась тёплым ветерком на собственных губах. А потом решилась: выдохнула воздух прямо ему в губы. Мне показалось, что его дыхание изменилось и стало глубже. Я приблизилась ещё чуть-чуть, вдыхая его дыхание и отдавая ему своё. Так будоражило…
Как-то так получилось, что я прижалась губами к его губам. Совсем не сильно, только чтобы почувствовать, какие они тёплые и упругие. Его дыхание продолжало овевать мои губы. Внутри постепенно что-то разгоралось, и стало очень жарко. Отстранившись, я с удивлением всмотрелась в лицо наагасаха. Так странно. Я уже смирилась, что поцелуи мужа воспламеняют мою кровь, но не предполагала, что мои собственные поцелуи могут дать такой же эффект.
Моё внимание привлекло нечто блестящее в стороне. В тусклом свете светляка шевелился кончик хвоста. Из груди выбило дыхание, и я резко улеглась и крепко зажмурилась. Он не спит! Над головой раздался весёлый хмык.
– Да ладно тебе, Таюна. Я совсем-совсем не против домогательств, можешь продолжать.
Мать-Богиня, как стыдно-то!
Утро началось просто кошмарно.
– Таюна, – с придыханием протянул мне на ухо наагасах, – сядь поближе ко мне, моя бесстыдница.
Щёки почти до боли обжёг жар, и я с ужасом уставилась на сидящих по другую сторону костра наагашейдису, наагариша Делилониса и наагалея Ссадаши. Наагасах, конечно же, не потрудился понизить голос, и на нас тут же уставились заинтересованные взгляды. Мать-Богиня, покарай моего мужа язвой на язык!
Наагашейдиса весело вскинула брови и вернулась к каше. Наагариш же почти сразу утерял к нам интерес, а вот наагалей томно вздохнул и расплылся в улыбке. Я досадливо отпихнула мужа от себя, но тот опять притянул меня и горячо выдохнул на ухо:
– Совратительница…
Если бы невольные свидетели нашего разговора не отнеслись к нему с таким весёлым благодушием, я бы, наверное, расплакалась от смущения.
– Ты не спал, значит, сам меня сознательно совращал! – недовольно бросила я.
Брови Аршавеше изумлённо приподнялись, и он почему-то обрадованно улыбнулся.
– Соблазнял, – не стал отпираться он.
Его хвост ещё плотнее обвился вокруг меня. Я раздражённо зашипела и упёрлась руками в чешуйчатые кольца.
– Я поползу займусь сборами. – Наагариш поднялся и направился в сторону небольшой группы нагов.
Я проводила его взглядом, ощущая, как внутри нарастает разочарование детёныша, и поспешила прижаться к Аршавеше.
Совсем недавно я начала различать запахи. Точнее, пока один запах. Запах наагариша Делилониса. Он манил меня и притягивал. Хотелось обернуться и с дурным мявом броситься к нагу. Это желание меня несколько пугало… Неужели наагариш мне нравится?
– Эй, Таюна, ты чего? – обеспокоенно спросил наагасах. – Ну извини. Не буду я тебя больше дразнить. Пока не буду.
Стало стыдно перед Аршавеше, и я почувствовала себя предательницей.
– Кажется, кому-то понравился наш Дел, – сладко пропел господин Ссадаши, и я в ужасе уставилась сперва на него, а потом на наагасаха.
К моему удивлению и облегчению, он даже не подумал злиться. Наоборот, широко ухмыльнулся и протянул загадочное:
– Кошачий папаша!
– Что? – не поняла я.
– Кошачий папаша, – повторил Арш, поглаживая меня по спине и… немного ниже. Я подумала и решила не возмущаться. Всё равно из-за хвоста его руку никто не видит. – Его все кошки обожают. Особенно детёныши.
– Правда? – На душе сразу полегчало, и я обрадованно улыбнулась.
– Да, а что? – Наагасах смерил меня хитрющим взглядом. – Испугалась, неверная? Ау!
Он с возмущением уставился на бабушку, запустившую камешком в его лоб. Та погрозила ему кулаком, и мужчина недовольно изогнул брови.
– Наш Дел всегда в кошачьей шерсти ползает, – вмешался в разговор господин Ссадаши. – Раньше и вовсе выглядел так, словно это он линяет, а не кошки вокруг. Но после женитьбы наагасахиа стала гонять других кошек из его постели.
– Наагасахиа? – Я чуть удивлённо посмотрела на наагашейдису, которая делала вид, что не обращает внимания на наш разговор. Или действительно не обращала.
– Моя тётка, – небрежно отозвался Аршавеше. – Она выскочила за Дела… Ух! – Наг опять разъярённо уставился на бабку и потёр лоб. – Она выскочила за дядю Дела, когда тому было уже за семьсот, а ей самой меньше двухсот. Дед был просто в ярости. От своего лучшего друга и опекуна его собственной жены он такой подлости точно не ожидал.
Наагашейдиса задумчиво потрогала пальцем увесистый камешек, и Арш неохотно добавил:
– Но перед тётей Амарли́шей устоять очень сложно.
Камешек оставили в покое.
Я в изумлении уставилась сперва на госпожу Тейсдариласу, а потом на господина Делилониса. Получается, он был её опекуном, а потом женился на её же дочери?
– Но разница в возрасте у них слишком большая. – В голосе Аршавеше прозвучало неодобрение.
– Наагашейду было за восемьсот, когда он женился на госпоже, – с блаженной улыбкой заметил Ссадаши. – А ей, дай боги, если двадцать исполнилось на тот момент. Вам тогда двадцать уже было?
Наагашейдиса лукаво улыбнулась и качнула ресницами, словно говоря, что да, может быть, и было.
– Бабушка не нагиня. Вдовой ей быть не придётся.
– Да и госпоже Амарлише не придётся. Ещё пятьсот лет, и владыка заставит Дела привязать свою жизнь к жизни наагасахиа. Если уж он на ней женился, то пусть заботится о ней до самого конца. – Наагалей солнечно улыбнулся.
– И нужны ему были эти проблемы? – Аршавеше непонимающе уставился на наагариша. – Тётка же – одна сплошная неприятность.
Я бросила взгляд на наагашейдису, но та наказывать внука за злой язык не спешила.
– Дед слишком разбаловал её заботой. Он всех дочерей слишком разбаловал.
– Ну, наагасах, как же ему не баловать своих крошек девочек? Он же их отец.
Фыркнув, Аршавеше заявил:
– Если у меня родится дочь, я её баловать не буду.
Господин Ссадаши так ехидно улыбнулся, что на мгновение стал каким-то другим. Более зрелым, без девчачьей томности, а в глазах его мелькнуло что-то коварное.
– Похоже, наагашейд очень любит своих детей, – осторожно заметила я.
– Он помешан на них, – недовольно выдохнул наагасах.
– Почему? – удивилась я.
Аршавеше сквозь зубы процедил:
– Инстинкты.
И больше ничего пояснять не стал. Хотя до конца трапезы продолжал напряжённо на меня коситься, словно ожидая вопроса и заранее не желая на него отвечать. Я решила не спрашивать.