Вместе с тем, как Пижон покинул ложу, свет в зале окончательно померк и Арди, пусть и ненадолго, оказался где-то совсем в иной стране, а может и мире. В мире, где вместе с первыми, едва заметными, ловящими в воздухе тканевую пыль, зажегшимися лучами театральных ламп, вступили духовые. Едва слышно, почти неразличимо, они пели ветром, бегущим по ущелью и тянущим мелодичную, почти волчью песню.

Ветер выл и звал, и вскоре к нему, аккуратно, настороженно присоединились струны. Одновременно густые, но в то же время звонкие и легкие, смотрящие в душу добрым взглядом человека, радующегося встрече с гостем. И тут же затрепетало сердце. Забилось мерным, но пылким и басовитым галопом среди ритмичных ударных, бьющих сперва где-то вдали, а затем все ближе, ближе, ближе…

Мелодия нарастала, волной поднимаясь из оркестровой ямы, где дирижер, прикрыв глаза, растворялся среди собственного творения. И зрители, ведомые ожившими нотами, падали внутрь вскипающей мелодии, пока все разом не стихло.

Вспыхнули звездами огни и их широкие лучи скрестились на дернувшемся, тяжелом занавесе. Тот медленно поднимался вверх, обнажая спрятанное за покровами пространство. За ударной установкой сидел молодой человек с низким лбом, широкими плечами и очень маленьким, вздернутым носом. Его звали Энер Бровский, двадцати двух лет, уроженец южных, прибрежных провинций.

Справа от него, опустившись на барный стул, держал на бедре гитару статный мужчина со сложной прической, где воска, казалось, было больше, чем самих волос. Всегда звонко смеющийся и не умеющий пить, Дарабор Гувов. Рядом, у черного, блестящего рояля, притих юркий, небольшой и всегда задумчивый Николад Армирский. А поодаль его старший брат — Адолак Армирский, которого почти не было видно из-за его местами потертого и видавшего виды контрабаса, доставшегося от отца. Оба — потомственные музыканты.

Чего не скажешь о высоком, крепко сбитом, вечно смотрящим вдаль, всегда готовым первым полезть в драку, с мутным прошлым, но теплым сердцем и таким же взглядом — Лекс Шиллер, саксофонист и композитор труппы.

Все парни, как один, были одеты в сценическую одежду. Коричневые костюмы-тройки в тонкую, синюю полоску, лакированные, белые туфли и кремовые сорочки с высокими стойками воротников.

Зрители окинули их взглядом и тут же притихли. Из глубины арьерсцены шла девушка. Совсем невысокая, маленькая и даже миниатюрная. С тонкой талией, узкими плечиками и такой высокой ключицей, что в ямочки можно было наливать воду и та бы не протекла на грудь. Мерно звенели в тишине её каблуки.

Дзинь-дзинь.

Будто капель отмеряла весеннюю оттепель прямо посреди замерзающей в осенних объятьях столицы. Зрители застыли, а вместе с ними застыл и Ардан.

Тесс многие вечера готовилась к премьере. Неделями она сама шила разные наряды, переделывала их десятки раз, каждый раз демонстрируя Арду, который, за прошедшие месяцы, научился пользоваться лекалами, ловко орудовать ножницами, тянуть стяжки, подкалывать складки на манекене и все то, чем хоть немного мог помочь невесте.

А сколько сценических макияжей перепробовала Тесс. От подводок глаз и помад, до пудр и румян. На что им позволяли деньги, они покупали, а другое Тесс спрашивала у подруг. Своих и спутниц музыкантов, иногда у Елены и, кажется, даже примеряла помаду Эльвиры, жены Милара.

Но сейчас…

Она шла в своих обычных, сезонных туфлях, в которых вечерами гуляла вместе с Ардом. Тот уже сбился со счета, сколько раз менял на них набойки и покрывал специальным составом так и норовившую треснуть кожу. Все те платья, что мастерила девушка, так и остались дома и в мастерской ателье госпожи Окладовой.

Тесс надела синее, легкое летнее платье, купленное ей в Дельпасе буквально накануне отъезда. В таких ходили простые девушки, порой даже в Тенде и Тендари, где новая одежда приобреталась людьми только из строгой необходимости и, порой, всего раз в год.

Она не нанесла макияжа, а волосы лишь подколола у затылка, спустив рыжую гриву волнистым водопадом вдоль плеч. И только серьги из белого золота и рубинов, оставленные Тесс в наследство бабушкой (матерью Рейша Ормана) выбивались из совсем простого образа.

Но, Спящие Духи, как же она была прекрасна. С её маленьким, курносым носиком, четко очерченными скулами, пухлыми губами и овальным контуром почти кукольного лица.

Арди не встречал женщин прекрасней. Ни среди смертных, ни среди бессмертных. Когда он смотрел на Тесс, то Цассара, Аллане’Эари, госпожа Сенхи’Ша и все прочие представали в его воспоминаниях лишь блеклыми тенями. Холодными и далекими. Прячущимися где-то во тьме безвременья, потому что он о них даже и не думал.

В абсолютной тишине, когда люди боялись лишний раз вздохнуть, чтобы не показаться грубыми и наглыми в своей нелепой попытке нарушить гармонию молчания, Тесс стояла на самом краю сцены. Такая маленькая и, внезапно, такая бесконечная. Её зеленые глаза, спокойные и яркие, внезапно растеклись безмятежным Ласточкиным океаном. Вышли из берегов, разбив границы физического тела, и заполнили собой все окружающее пространство.

Тесс будто посмотрела в лицо каждому, заглянула в души тем, кто пришел услышать её голос. Прошлась между рядов. Кому-то улыбнулась. Другим прошептала что-то милое и приятное. С третьими посмеялась и вернулась обратно. Но все это — не сделав ни единого жеста, не издав ни единого звука и так и не пошевелившись.

А затем… затем она повернулась к публике боком и, подняв взгляд, встретилась глазами с Ардом. У того сердце, кажется, позабыло как биться. И больше не было вокруг ни заполненного битком Концертного Зала Бальеро, ни сотен зрителей, ни света ламп, а только снова, как и всегда, он и она.

И когда заиграла музыка, то так оно и было.

Тесс пела ту песню, которая уже звучала, почти полгода назад, под куполом достраивающегося театра. И, как и тогда, в пустом зале, так и сейчас среди сотен зрителей, Тесс пела её для него. Для Арда. И только для него.

Мы здесь с тобой,

Где свет фонарей

И мельканье огней…

(песню, в исполнении замечательной Marytale, можно послушать целиком в ТГ канале: t. me/barbooksDH в разделе Аудио-файлы.)

* * *

Дождь весело звенел по местами покрытым ржавчиной откосам и усталым, порыжевшим крышам. Центральные районы, такие богатые и пышные, порой обнажали пятна бедноты, граничащей с нищетой. Как на любой, даже самой ухоженной коже, можно найти не самые красивые родинки, так и здесь, в центре столицы, имелись свои уголки «несчастья».

Арди с Тесс любили по ним гулять. Почему? Они и сами не знали. Может быть здесь, где не встретишь дорогих автомобилей, а люди если и улыбались, то искренне и открыто, а не чтобы «выглядеть хорошо», все казалось чуточку более настоящим. Правдивым. И не выдуманным понурым взглядом на столь же понурую осень, скребущую оконные ставни.

Пряча головы под полой плаща Арда, они с Тесс юркнули в спасительную тень ближайшего алькова, оставшегося с тех времен, когда улицы не знали колес, а лишь стук подков и в таких местах сваливали сено для лошадей. Там, впереди, над Ньювой солнце еще боролось за права остаться, но серая дымка уже тянулась с запада и востока, обещая с собой грязь, слякоть и длинные вечера, наполненные ожиданием, когда же заработают котлы в подвале и по трубам потечет горячая вода.

Цивилизация — у неё, по мнению Арда, имелись свои, неоспоримые плюсы.

— Арди, — Тесс обернулась лицом к набережной, спиной к жениху, и прижалась к нему всем телом. — я все хотела спросить — почему ты перестал носить шляпы?

Ардан же, отряхнув полу плаща от холодных капель, запахнул ту вокруг их обоих. Тесс же, нахмурившись недовольным котенком, вынырнула из плена и положила подбородок на сгиб его локтя. Так они и стояли. Пара летучих мышей, заплутавших среди каменного леса.

— Я дал обещание, дорогая, и не смог его сдержать, — ответил Арди.

История семьи Луши и самого погибшего мальчика все еще грызла Арда изнутри. Постепенно откусывала кусок за куском, прячась среди беспокойных слов и навязчивых мыслей.

— Это стоило тебе шляпы? — спросила Тесс.

'…Вы обещаете, господин волшебник, что поможете?

…Клянусь тебе своей шляпой.'

Ардан угукнул неразговорчивым филином.

— Одной?

— Всех, — так же коротко ответил Ардан. — И тех, что были, и тех, что будут.

Тесс какое-то время молчала, а затем потерлась щекой о руку Арда.

— Тогда будем считать, что ты прогрессивный модник с Бальеро, дорогой.

— Там перестали носить шляпы?

— Нет, что ты! — звонко засмеялась Тесс. — Наоборот, сейчас очередной бум на цветные ленты для федор.

Ардан только улыбнулся. Ему тоже было непривычно без шляпы. С двенадцати лет, с того самого момента, как ему подарили первую шляпу ковбои на ферме Тимофея Полского, юноша не выходил из дома без головного убора. И теперь, без него, чувствовал себя практически голым.

Но еще хуже бы он себя ощущал, если бы забрал назад цену собственного слова. Слова, которое он и так и не смог сдержать.

— Там произошло что-то ужасное? — Тесс прижалась к нему еще сильней. — На Танцующем Полуострове… ты, порой, сам не свой по возвращению оттуда и… Прости. Я знаю, что не должна задавать такие вопросы, чтобы тебе не приходилось лишний раз мне врать. Но, извини, я волнуюсь за тебя.

Ардан опутал невесту руками, прижал те к животу и опустил голову на её макушку. Она была теплой и мягкой. Может, именно так себя ощущала Кена, когда часами тискала плюшевого медведя? Будто держит в руках что-то, что, пока находится рядом, сделает незначительным окружающий мир. Что-то, благодаря чему так тихо и ровно бьется сердце, а в голове, вместо роя самых разных мыслей, тишина и покой.

Покой.

Да, наверное, если попытаться описать ощущения, которые Арди испытывал каждый раз, когда держал в своих руках Тесс, готовил с ней ужин, гулял по городу или просто молча сидел рядом, пока девушка читала книгу, а он мастерил печати, то это слово — покой. Не утренняя нега, когда пару мгновений борешься с желанием не вылезать в холодный мир из уютной постели. И совсем не то расслабление, когда после тяжелого рабочего дня сбрасываешь с себя костюм, скидываешь туфли и расплываешься ненадолго на стуле.

Нет.

Это был покой. Всеобъемлющий. Громадный, как океан, и такой же безмятежный, как осенняя река, обрамлявшая набережную, на которую они оба сейчас смотрели.

— Да, — только и сказал Арди.

Он не хотел ей врать, но еще больше — не хотел делиться деталями, чтобы не впустить в жизнь любимого человека ту тьму, которая так отчаянно сновала за порогом их дома в поисках любой, самой маленькой бреши.

Раньше Арди не понимал, почему Дедушка и отец так ему ничего и не рассказали, оставив лишь письма. Да и те — на всякий случай. Теперь же Ардан не просто их понимал, он знал, почему они так поступили. Потому что поступал точно так же и сам.

Иногда, на плечи приходиться поднимать бремя, которое ты несешь в одиночку не потому, что не веришь, что кто-то сможет тебе помочь. Скорее наоборот. Ардан точно знал, что если поделиться всем с Тесс, всем до самого последнего слова, как он это сделал в начале лета с историей своей семьи, то ему станет легче. Ему, но не ей. Ардан не мог так поступить с Тесс. Его работа — защищать её от всего того, чем грозил безжалостный мир, а не наоборот.

Он не жаловался. И не сетовал на свою судьбу. Лишь крепко обнимал невесту, дышал ароматом её кожи и кутался в тот покой, который она ему дарила. Большего он не просил. Большего ему было не надо.

— Я тоже тебя люблю, Арди.

— Тоже?

Тесс склонила голову на бок и буквально легла на его руки.

— Чтобы что-то сказать, дорогой, не всегда надо произносить это вслух.

Да, наверное, она была права… По какой-то странной причине Ардан подумал о письме матушке, которое ему доставили этим утром. Он пока так его и не открыл. Сам не зная почему, оставил на кухне, но открыть не смог. Что-то ему подсказывало, что внутри он найдет слова, которые обожгут его.

Скасти бы сказал, что Арди просто стал «лучше слышать ветер», а сам юноша все списывал на профессиональную деформацию. Они переписывались с матушкой дважды в месяц, и письма приходили, с небольшой разницей, примерно в одно и то же время.

Но сейчас в их почтовом ящике конверт обнаружился с опережением графика почти в неделю. Что-то случилось. Сама же плотная бумага казалась чистой и ровной, совсем не мятой и без характерных сероватых разводов, которые могли бы оставить слезы. Марку наклеили ровно и по контурам, а значит, делали не впопыхах и даже с каким-то предвкушением.

Значит, что бы ни произошло у Шайи, это была скорее радостная новость, чем плохая.

Почему же тогда Ардан решил прочитать письмо только после их с Тесс свидания?

Может быть, Скасти оказался бы прав, и юноша действительно «лучше слышит ветер»… А вместе с этим он понял о Гекторе кое-что еще:

— Тесс.

— Что, дорогой?

— Можешь мне кое-что пообещать?

— Да, что?

Ардан прикрыл глаза и вдохнул аромат весенних цветов, распускающихся у ручья. Вдохнул так, будто последний раз.

— Если я когда-нибудь не вернусь, то, пожалуйста, не носи черное слишком долго. Найди кого-то, с кем тебе будет хорошо и кто поможет тебе двигаться дальше.

Тесс повернулась и посмотрела ему в глаза. Так глубоко, как не заглядывал никто, кроме лесных друзей. Так глубоко, как мог заглянуть только человек, не боящийся Взгляда Ведьмы. Знавший о нем, но совсем не боявшийся.

— Хорошо, Арди-волшебник, я пообещаю тебе это, — твердо произнесла она, горячим дыханием обдав мокрое от дождя лицо юноши. — Если и ты пообещаешь мне, что если со мной что-то произойдет… не знаю, сцена рухнет или проводка пожар устроит, то и ты долго оба кольца на груди носить не станешь. Тоже найдешь себе кого-то, кто поможет двигаться дальше.

По традиции Галеса вдовы в траур носили черное, а мужчины нанизывали на кожаные ремешки оба обручальных кольца и надевали те на шею. Строгих временных рамок у самого траура не имелось. Каждый выбирал свой срок самостоятельно.

Арди, заглядывая в искрящиеся глаза, уже знал ответ. Представить себе, что он будет так же обнимать другую; что будет наперебой, взахлеб делиться историями прошедшего дня; смеяться до боли в животе, нежиться в тишине молчания, танцевать до усталых колен и за руку брести по набережной; представить, что ему снова придется узнать, что любит другая, о чем переживает, над чем задумывается и о чем мечтает; представить все это… Ард даже не мог.

А может, не хотел. Матабар жил наставлениями самых разных зверей. И мало кто из них выбирал себе пару на всю жизнь. И может, все дело в том, что Ардан был юн и наивен, а может в том, что стал учеником волчицы, но он точно знал одно.

Тесс — пусть не первая, пусть вторая, но последняя женщина в его жизни. Другой ему не надо. Ни сейчас, ни когда-либо потом. И это не громкие слова влюбленного юнца, а констатация факта. Такая же, что вот-вот и на востоке взойдет солнце, а их ночная прогулка, провожавшая уже окончательно состарившееся лето, подойдет к концу с первыми лучами рассвета.

— Я не могу пообещать тебе этого, Тесс.

— Тогда с чего ты взял, что могу я? — прищурилась девушка и опустила щеку ему на грудь. — Пойдем танцевать.

— Под дождем?

Тесс кивнула.

Милар был прав. Девушки действительно любят небольшие приключения.

Арди пожал плечами, и они, перебежав через осиротевшую без автомобилей дорогу, остановились около самого края набережной. Арди приставил посох к парапету и вытянул правую руку. Тесс вложила свою ладонь в его, а свободную прижала к спине жениха. Ардан прикоснулся к её талии.

Они закружились под звуки лишь им одним слышимой мелодии. Тихой. Молчаливой. Совсем как осенний дождь, составлявший им компанию и двигавшийся в такт с Ньювой.

* * *

Когда Ардан снова смог осознавать реальность, то Тесс с труппой уже закончили программу. Они сыграли и спели всего пять песен, вместо обычной дюжины, с которой выступали в «Брюсе». А публика… публика молчала.

Как завороженная, после того, как отзвучала последняя нота, толпа сидела на своих местах. Мгновение, другое, третье, почти несколько секунд прошло от того, как Тесс отошла от Лей-микрофона, а Шиллер отодвинул ото рта мундштук саксофона. И только затем публика взорвалась овациями.

Разом поднявшись с мест, сотни людей зааплодировали. Все громче и громче, и громче, пока самая фривольная публика на балконах не зашлась в криках и в воздух не полетели шляпы. Раскрасневшаяся Тесс и парни из труппы сияли почище отполированного металла, коим звенели зрители. Пока опускался занавес, они кланялись и хватали руками цветы, которые кидали им из партера прямо на сцену. И даже после того, как опустился занавес и на край сцены вышел конферансье, люди не давали ему и слова сказать. Они аплодировали и, кажется, пытались вспомнить, кто они, чтобы вернуться из тех далей, куда уплыли под чарами музыки и голоса Тесс.

Арди, забрав посох и убрав фотографию тестя Пижона во внутренний карман пиджака, юркнул за дверь ложи. Он спешил поздравить Тесс с явным успехом.

Ориентируясь, скорее, по запаху, нежели опираясь на поверхностные знания об архитектурном искусстве, Ардан вышел на запасную лестницу, откуда, спустившись ниже, попал в очередной коридор. Громадный и просторный. Заставленный громадными рулонами с цветной бумагой для декораций, костюмами на вешалках и манекенах, какими-то куклами, самым разнообразным реквизитом и, неизменно, усыпанный по стенам крюками с канатами и веревками, державшими высокие леса.

У всего этого, наверняка, имелись свои, трудно объяснимые и столь же не поддающиеся интуитивному запоминанию, слова, но Ардан их не помнил.

Миновав коридор, он попал в просторную комнату, из которой отделялись рукава, ведущие в другие подсобные помещения и гримерки. Но сейчас основное действо проходило именно здесь. Среди разбросанных по полу партитур, сброшенных на диваны пиджаков, и звона бокалов с искрящимся, игристым вином.

— Ура-а-а! — кричал Энер Бровский, ловко разливая по бокалам напиток.

— За наш триумф, друзья и подруга! — вскочив на один из диванчиков, крикнул Дарабор Гувов. Как и всегда, ему хватило одного только запаха, чтобы раскраснеться и предстать в том образе, за который потом будет стыдливо сопеть его добродушная и немного замкнутая жена.

Братья Армирские в этот момент, сжав руки, прыгали вокруг смеющейся Тесс. Один только Шиллер, саксофонист, сидел в углу и, раскручивая карандаш в длинных, тонких пальцах, что-то переписывал на нотном листе.

— Тут поменять… здесь другая тональность будет лучше… а тут все переписать…

— Арди! — воскликнула Тесс и, юркнув под руками своих друзей, буквально подлетела к юноше.

— О, жених! — воскликнули музыканты и отсалютовали бокалами.

Арди не был сильно знаком с труппой. Знал их по именам, пару раз они ужинали вместе, и на этом все.

Тесс крепко его обняла и посмотрела в глаза снизу вверх. Счастливая и лучащаяся радостью, граничащей с детским восторгом.

— Ты видел⁈ Видел, как нас провожали⁈

— Конечно, дорогая! — закивал Ардан. — Вы были бесподобны… ты была бесподобна.

Последнюю фразу он произнес так тихо, чтобы услышала только невеста. Тесс выступала вместе с труппой, и это, несомненно, был их общий триумф, но… его волновала только она.

— Так, господа и госпожа, — Бровский, отставив бутылку на стеклянный столик, приосанился и поправил подтяжки на брюках. — скоро уже прибудут журналисты, так что постарайтесь сделать одухотворенные лица высокотворческой публики.

Братья Армирские как-то комично надули щеки и едва не стукнулись лбами, зацепившись каблуками за край ковра. Гувов, категорически далекий от понятия «трезвый», попытался спрыгнуть с дивана, но вместо этого рухнул мешком прямо на головы братьям, а Шиллер, подхватив листок с нотами, дождался, пока перестанет дрожать столик, и спокойно вернулся к своей прежней работе.

Бровский лишь разочарованно помотал головой и, проворчав что-то на тему «безнадежных бродяг», отправился помогать куче из рук и ног, в которую превратилась веселая троица музыкантов. Насколько Ардан понимал динамику отношений в труппе, то Тесс являлась чем-то вроде музы, поэтессы и лица их ансамбля. Шиллер писал музыку и был… немного не от мира сего, а вот Энер Бровский занимался всеми организационными вопросами, поддерживал музыкантов, обо всех заботился и выступал в роли негласного лидера их маленькой организации.

— Журналисты, — с язвой в голосе, прошептала Тесс. — Терпеть их не могу… давай сбежим?

— Сбежим? — удивился Ардан.

— Именно, — кивнула девушка и сплела их пальцы. — заедем по дороге к Елене с Борисом и вместе отправимся в «Брюс». Будем болтать всю ночь напролет, а утром жаловаться, что нам на работу и учебу.

Тесс действительно не любила журналистов. Во-многом из-за того, как они обходились с семьей Орман, и что, по приезде девушки в столицу, особенно после того, как её отчислили из академии, не давали той прохода. Арди не знал как именно, но с течением времени Рейш Орман добился того, чтобы акулы пера не тревожили его старшую дочь.

Вот только как бы Арди сильно ни хотел согласиться на заманчивое предложение, он не мог этого себе позволить. Ни себе, ни, тем более, Тесс.

Наклонившись, Ардан прошептал Тесс на ухо:

— Это твой день, дорогая, — он поправил её выбившуюся прядь и провел большим пальцем по тыльной стороне мягкой, маленькой ладони. — ты столько трудилась ради именно этого момента… Наслаждайся. А в «Брюс» мы всегда успеем вернуться. Как и домой.

Тесс снова заглянула ему в глаза. Так глубоко, как, наверное, больше уже не заглянет никто. Девушка нахмурилась и, слегка закатив глаза, игриво улыбнулась.

— Тогда ты будешь мне должен, Арди-волшебник.

— Почему⁈ — в том же притворстве, возмутился юноша.

— Потому что заставляешь меня сиять в лучах моей же славы, — с тонной самоиронии, уточнила Тесс. — Вот и стой здесь тогда один, а я пойду блистать.

Она взмахнула густой, огненной гривой и отправилась обратно к труппе, но пальцы так и не разжимала, из-за чего их руки вытянулись длинным мостом. Тесс отпустила Арди только в самый последний момент и, обернувшись напоследок, одними только губами прошептала: «Люблю тебя».

И может, так совпало, а может, Ардан просто ненадолго застыл, но следующим его воспоминанием стала толпа журналистов. Лавиной ворвавшись в помещение, толпясь друг у друга на ногах и плечах, вскидывая камеры с белоснежными вспышками, они наперебой выкрикивали названия своих газет и, вооруженные блокнотами и карандашами, задавали сотни вопросов.

Арди, отступая перед толпой, отходил все дальше и дальше во тьму коридора, пока не уперся спиной в стену. Его давно уже оттеснили чужие плечи; заслонили чужие спины, и только благодаря своему росту, он, взирая сверху над кишащей и кипящей людской массой, любовался Тесс.

Вместе с труппой она стояла в центре буквально взбесившегося ночного неба. Вспышки, вспышки, вспышки — отовсюду. Прикрывая глаза, Тесс вместе с Бровским что-то пытались ответить журналистам. Что-то о музыке, о планах на будущее и том, как скоро будет дан следующий, уже полноценный концерт.

Видимо, выступление так потрясло работников пера и печатной машинки, что те изменили своим правилам задавать острые и неудобные вопросы. Они не спрашивали Тесс ни про Шамтур и отца-губернатора, ни про что-либо другое. Только про выступление.

Вокруг ног девушки постепенно высился цветочный вал, потому как желающие засвидетельствовать почтение, пробиваясь через толпу журналистов, уже отчаялись вручить цветы в руки. Они бросали их к ногам, чтобы оказаться тут же оттесненными локтями куда-то вглубь живой массы.

«Будьте уверены, Ард, не пройдет и пары лет, как о вашей… подруге будет знать вся столица, а еще через несколько — вся страна. И вам, уж простите мне мою бестактность, стоило бы к этому подготовиться.»

Пижон, наверное, был прав. Ошибся он только в одном — в том, что Арду стоило к чему-то готовиться. Он стоял в стороне, оттесненный десятками людей, смотрел на свою невесту и не чувствовал ничего, кроме искренней радости. Может быть, он не понимал в полной мере, что это значит — стоять на сцене, под скрестившимися взглядами сотен людей и делиться с ними чем-то сокровенным. Это знание ускользало от юноши, спрятанное под завесою несвойственной ему мистики.

Но что Ард знал хорошо, так это мимолетное ощущение удовлетворения от того, когда тяжелый труд, на протяжении многих дней, месяцев и лет, наполненный самоотдачей, доходящей, порой, до исступления, приносит плоды. Пусть всего на пару секунд. Пусть всего на краткий миг. Но внезапно чувствуешь, как отчаянно бьется сердце в груди, как воздух вдруг приобретает запахи, о которых прежде и не догадывался, а мир вдруг оборачивается не темным и опасным местом, а чем-то обязательно светлым и столь же непременно радушным. Готовым отворить перед тобой любые двери и приглашающе зовущий отправиться в очередное путешествие.

Ардан улыбнулся и, усилием воли, закрылся от ревущего потока эмоций, приглушив свой слух искусством Эан’Хане. Сейчас он не хотел слышать мир. Лишь любоваться своей будущей женой и…

— Ей с вами повезло, господин Эгобар.

Ардан чуть вздрогнул и обернулся. Будучи оглушенным потоком чужих эмоций и восторгов, он не заметил, как к нему подошла невысокая женщина.

С густыми, черными волосами, размашистыми, кустистыми бровями, высокими скулами, тонким носом, пухлыми губами и все тем же блестящим взглядом голубых радужек, обрамлявших темные, глубокие зрачки.

— Госпожа Шприц, — кивком головы поприветствовал Ард.

Знаменитая на всю страну журналист-расследователь была одета в модное, вызывающее коктейльное платье без пышного подола и с вырезом на спине. Её руки скрывали белые, длинные кожаные перчатки, доходящие почти до локтя, а в пальцах она крутила лакированный мундштук с дымящейся сигаретой.

— Многие бы приревновали, — Таисия указала алым угольком в сторону буквально изнутри светящейся Тесс. — Еще больше нашлось бы тех, кто почувствовал бы себя уязвленным. Мужчины, знаете ли, не любят быть в тени и на вторых ролях.

Ардан только пожал плечами. Он не очень понимал, о чем говорила журналист. Такие чувства были ему мало того, что не присущи — он их попросту никогда не ощущал.

— Я не знал, что вы интересуетесь светскими событиям, — удивился Ардан.

— Мне они действительно не интересны, господин дознаватель, — последнее слово Шприц произнесла одновременно с нажимом и издевкой в голосе.

'…Там не было никакой трагедии. Но вы правы. Мой отец действительно не вернулся с задания. Во всяком случае — живым. Ему посмертно вырезали глаза…

…Нарихман…

…Все так думали. Тогда не особо обратили внимание на то, что Нарихман работают чисто, а моего отца… его изуродовали…'

Разумеется… Отца Таисии Шприц убили при загадочных и невыясненных обстоятельствах, а лицо обезобразили. Вырезали глаза. Но сделали это не так чисто, как в почерке Нарихман, а грязно и жутко. Неудивительно, что Шприц обращала пристальное внимание на все подобные случаи, коих, после её отца, было всего два.

Один — тот отставной военный, про которого рассказывал Петр Огланов. А второй…

Фотография во внутреннем кармане пиджака едва было не обожгла Арда.

— Вы…

— Я видела, как Пижон с вами общался, — тут же перебила его Шприц. — И он явно был не в лучшем расположении духа. И при всех не самых приятных качествах господина Бельского, он обладает воистину внушительным самообладанием. Не так просто вывести его из себя. Так что, предполагаю, что вас, господин Эгобар, поставили в известность о загадочной гибели его дорогого тестя.

Арди даже не был удивлен тому, что Таисия Шприц владела информацией о смерти архитектора. И, мало того, что информацией в целом, так еще и весьма характерными деталями.

Вокруг сверкали вспышки, гремели выкрики журналистов, пытавшихся выведать у Тесс и Бровского какие-то нюансы. А Ардан стоял, в тени, почти во тьме, рядом с курящей журналисткой и размышлял о залитой кровью постели, где лежал старик с вырезанными глазами. Что это о них с Тесс говорило? Пожалуй, среди прочего, то, что Арди не уставал себе напоминать — если бы не семья Тесс, то вряд ли бы их история не то, что нашла продолжение, а хотя бы просто началась.

— Что вы предлагаете, госпожа Шприц?

Таисия посмотрела на него исподлобья и улыбнулась так, как кошка улыбается мышке перед тем, как впиться в ту своими острыми клыками.

— Я смотрю вы взрослеете не по дням, а по часам, капрал, — она затянулась и выдохнула облако едкого, пахучего дыма. — Не будем нарушать нашей славной традиции…

— У нас нет никакой традиции, госпожа Шприц, — перебил Ардан.

— Тогда это будет день её рождения, — дернула плечиками акула пера. — Обмен, господин Эгобар. Вы мне информацию о господине Навалове. А я вам сведения о Гильдии Охотников. Уверена, после вашей поездки на Танцующий Полуостров вы теперь заинтересованы в них не меньше, чем я.

Ардан сжал посох и едва было не позволил себе сформировать небольшую печать, но вовремя сдержался.

— Вы следите за мной?

— Что вы, господин Эгобар, я женщина приличная, и следить за почти женатым мужчиной… — Шприц фыркнула и стряхнула пепел прямо на пол. — Не страдала таким по юности и не собираюсь сейчас. Мне хватает тех ваших собратьев, что сами готовы… Взгляд Ведьмы? В прошлый раз для вас это плохо кончилось.

— В прошлый раз вы за это извинялись.

— А теперь не стану, — снова дернула плечиками Шприц. — И нет, капрал, я за вами не слежу. Вы просто очень шумный молодой человек. До меня, порой, доносится эхо ваших похождений и… право, господин Эгобар… Ад Абар? Вы серьезно? Вы бы еще прямо поверх вашей маски написали, что вы родственник Гека Абара. Не думаю, что Императорская семья сильно обрадуется таким откровениям.

— А это здесь при чем?

— Просто к слову, — Шприц вытащила сигарету из мундштука, потушила о стену и щелчком пальцев, едва ли не ловчее Милара, отправила ту кому-то в спину. — Делюсь, так сказать, с вами своими козырями. Вы же любите Семерку? Считайте, я умело поднимаю ставки.

— Я слышу, как бьется ваше сердце, госпожа Шприц.

Таисия одновременно кокетливо и, в равной степени, насмешливо, захлопала ресницами.

— Так это такими красивыми словами вы очаровали дочь Генерал-Губернатора Шамтура? — Таисия открыла сумочку, вытащила листок бумаги и что-то быстро написала на нем помадой. — Держите, господин дознаватель. Если вам станет интересно мое предложение, то сможете найти меня здесь.

Она похлопала его по предплечью и растворилась в толпе так же быстро, как и появилась. Ардан же остался с адресом:

«Новый Город. Пересечение сто шестнадцатой и проспекта Нового Времени. Дом 47, квартира 112».

Разумеется, госпожа Шприц жила в одном из самых дорогих мест Метрополии. И, разумеется, Арди, при всех прочих равных, не мог не согласиться с тем, что данная сделка была выгодна не только ей одной.

Милар точно не обрадуется…

* * *

— И мне что теперь, радоваться надо, что ли? — вспылил капитан Пнев.

Они сидели в кафе «Эльтир» неподалеку от канала Маркова. За окном по откосам барабанил уже привычный, мелкий дождь. Не такой, когда спешишь спрятаться под навесом или открыть над головой спасительный купол зонтика, а совсем незаметная морось. И от того даже еще более неприятная.

— Зато мы получили возможность выйти на Нарихман.

— Выйти на Нарихман, — с издевкой повторил Милар, выглядящий, как и всегда, чуть усталым, но одновременно энергичным и в чем-то даже оптимистичным. — Я ведь сказал, что у меня есть выход на Кинжалов и мы можем воспользоваться ими…

— Вообще-то ты этого не говорил, — напомнил Арди. — Ты многозначительно и весьма театрально промолчал, когда мы у тебя спрашивали, что ты имеешь в виду.

Милар открыл было рот и тут же закрыл.

— Не хотел вселять лишних надежд, — проворчал он едва слышно. — Кто же знал, что ты тут же в одну постель с Пижоном заберешься.

— Я с ним ни в какую постель не ложился, Милар.

Капитан помахал сигаретой в воздухе.

— Это иносказательно, причем я уверен, что ты и сам понял, что я не буквально.

Ардан промолчал.

— Ладно, — капитан отложил в сторону газету «Время политики и мира». На ней крупным шрифтом обозначился скандальный заголовок «Старшая дочь семьи Орман — позор аристократии или протест?», а ниже фотография крупным планом, запечатлевшая то, как Тесс пела премьерную песню куда-то в сторону темной ложи. — Предположим. Тебе уже передали материалы по господину Навалову, да будут милостивы к нему Вечные Ангелы.

Ардан кивнул и продемонстрировал худенький картонный конверт с несколькими документами.

— Посмотрел?

Арди, продолжая потягивать пряный какао с корицей, развернул тесемки и придвинул конверт к Милару.

— Там, в основном, отчеты по финансовой деятельности и несколько переписок с коллегами из Гильдии Строителей, — Арди, еще утром, внимательно просмотрел все бумаги, которые опустили ему в почтовый ящик «Брюса».

— Враги, завистники, недоброжелатели? — Милар, держа сигарету у виска, листал документы и, порой, вытягивал из общей кипы письма, которым уделял чуть больше внимания, чем всему остальному.

— Примерно столько же, сколько в твоем списке Старших и Гранд Магистров и посетителей благотворительных вечеров для сирот, — понуро ответил Арди.

— Н-да, — протянул Милар и отодвинул от себя конверт. — И какие у тебя планы?

— Я думал, что ты отвезешь меня в Новый Город в фирму ан Маниш, а потом, наверное, приобщусь к подземным трамвайным линиям и поеду в «конюшни».

Капитан Пнев, по мере рассказа Арда о своих ближайших планах, все шире и шире открывал глаза.

— Слушай, господин маг, я понимаю, что божественная и великолепная праздность — это не про тебя, но, если я не ошибаюсь, то у тебя сделка с Пижоном.

— На которую я не могу позвать тебя, — Арди указал полоской вяленой медвежатины на напарника. — Вряд ли кто-то захочет говорить в присутствии одного из Плащей.

— Про тебя уже тоже не так уж и мало, как людей, так и Первородных, в курсе, — парировал Милар.

— Именно поэтому, еще на дирижабле, я задумался о том, что неплохо было бы иметь некоторые полезные печати под рукой, — с этими словами Арди легонько ударил посохом по столу и, в отражении запотевшего стекла, его лицо подернулось легкой дымкой… подернулось и вернулось обратно. — Вот ведь… неправильно, видимо, прикрепил вектор во втором контуре…

— И чем я должен был сейчас вдохновиться, господин маг? — с легкой, дружеской насмешкой, спросил Милар.

— Моей иллюзией, основанной на водной стихии, — процедил Ардан и, открыв гримуар, сделал несколько широких росчерков поверх формул «Озерной Маски», над которой порой работал в качестве развлечения. — Ничего такого, что смогло бы обмануть даже самого нерадивого Звездного мага, но простых людей…

— Простым людям, — с нажимом перебил его Милар. — Ты потом будешь своими магическими штучками мозги пудрить, Ард. Про Шприц я понял — осуждаю и не одобряю твою прыготню по чужим кроватям, но обе сделки, так и быть, пусть и с натяжкой, но приемлемы. Особенно учитывая, что у нас пока особо больше нечем похвастаться. Но как ты, прости уж мою прямоту, собрался в одиночку водить своими отростками по тем местам, где, при жизни, имел счастье бывать Велиград Навалов.

Ардан, закрыв гримуар и повесив тот обратно на пояс, многозначительно посмотрел на Милара. Совсем как тот, недавно, смотрел на своих подчиненных на балконе собственного дома.

— Ты его не прибьешь? — Милар тут же догадался, о чем или, вернее, о ком шла речь. Недаром ведь старший дознаватель первого ранга с многолетним опытом.

— Огланов тоже, скорее всего, эти полтора месяца не сидел сложа руки, — пользуясь наукой Скасти, ответил Арди.

— Ты мне прекращай со своими бельчачь… бельчачьими… проклятье, это слово вообще склоняется?

— Не уверен, — честно признался Ардан.

— В общем, ты не белка, а я не дурак, господин маг, — исправился Милар и выудил из кошелька несколько монеток общей суммой в десять ксо. В кафе «Эльтир» работников второй канцелярии кормили бесплатно (собственно, кроме них, в такие заведения никто больше и не заходил), но считалось хорошим тоном оставить чаевые. — Не увиливай от ответа.

— Специально, я ему ничего такого делать не стану, — с нажимом на первое слово, заверил Ард.

Милар процедил что-то не очень понятное и затушил сигарету в пепельнице.

— Значит, если я правильно понял, вместе с Петром Оглановым ты собрался расследовать убийство господина Навалова, после чего Пижон выведет тебя на связного из Нарихман.

— Да.

— Ну, что я могу сказать, — Милар пожал плечами и поднялся из-за стола. — поздравляю с первым самостоятельным делом, напарник.

Ардан, тоже оставив несколько монеток на столе, поспешил следом.

— Первое самостоятельное было в Ларанде, где…

— Где ты поднял на воздух часть монастыря Сестер Света, о чем, если я правильно помню, тебя никто не просил.

Они вышли на улицу, где их уже ждал вечно усталый, потертый и, временами, даже кажущийся чахлым — служебный «Деркс».

— Ты просто пользуешься тем, что не принимал участие в Ларанде! — возмутился Ардан. — Почему-то Казначейство ты мне не припоминаешь.

— Потому что ты прав, Ард, на деле о Ларанде я, благодаря замечательному понятию — дедовщина, могу отвести на тебе душу, — Милар забрался внутрь скрипучего, пропахшего табаком салона. Арди, кинув посох между сидений, уселся рядом. — Но если серьезно, то мы все еще не знаем, куда именно могли утечь исследования Дрибы. Так что я не стану говорить тебе, чтобы ты завязывал соглашаться на всякие мутные схемы таких, как Бельский и Шприц. Но учти — я это подразумеваю.

Ардан отвернулся к окну. Ему и самому категорически не нравилось, что приходилось заключать, пусть и временные, но союзы с личностями, от которых он предпочел бы держаться как можно дальше.

— Но знаешь, что меня волнует больше всего, Ард?

— То, что Эльвира обнаружит все твои тайники с сигаретами?

Милар скривился и завел зашедшийся в кашле двигатель.

— Ты мне больше нравился, когда не понимал концепцию человеческого юмора… — капитан вырулил на набережную и поехал в сторону Нового Города. — Нет, господин маг, меня волнует, что если у Кукловодов есть свои люди буквально везде — в Черном Доме, в Гильдиях Охотников и Магов, в Большом, в корпусе стражи, то логично предположить, что и в Парламенте тоже.

— Скорее всего, — согласился Ард. — но при чем тут мы?

— При том, Ард, что зимой у нас, если ты помнишь, голосование за представителей Нижней Палаты. Аккурат перед Конгрессом, куда съедутся все министры иностранных дел и послы планеты. Это если ты забыл.

— Я помню, — кивнул Ард. — Но все еще не понимаю, что там могут сделать Кукловоды.

— Я тоже не понимаю, Ард, но чутье подсказывает мне, что именно Конгресс — это наша с тобой следующая остановка, — Милар открыл бардачок и выудил из захламленных недр связку медальонов. Такую же, с какой ходил и сам. — Так что хорошо бы разобраться с Наваловым и утечкой информации в фирме ан Маниш до Нового Года.

Ардан, молча забрав сигнальные амулеты дознавателя, снова отвернулся к окну.

Милар забыл упомянуть еще одну, немаловажную, деталь. Чуть больше, чем через неделю после Нового Года, у него состоится свадьба. А прежде — зимняя сессия. И финал квалификационной сетки Магического Бокса. И проклятье Аллане’Эари. И…

— Может, мы зря установку Моример разрушили… манипуляции с временем… как заманчиво.

— Ты что-то сказал, Ард?

Ардан, вместо ответа, только печально вздохнул.

— Понимаю, солидарен, — в тон подытожил Милар.