Для драматургов первых послевоенных лет главным стало доказать, что все противоречия исчерпаны, что наш собственный мир, завоеванный ценой таких жертв, не может не быть прекрасным, не имеет права быть конфликтным, должен быть внепротиворечивым. Борьба хорошего с лучшим, борьба доброго с еще более добрым — только так могла строиться «конфликтная» шкала времени. Других противоречий, других столкновений не сумели увидеть драматурги конца 40-х годов.

Для драматургов 50-х годов, уже отошедших и от исключительности военной темы, и от идилличности бесконфликтного мышления, главным стало разобраться в самой современной действительности. Надо было нащупать и назвать ее больные места, обратить свой взгляд на такие стороны жизни, которые оставались в тени и в военные времена, и сразу же после войны, когда недостатки, противоречия, духовные язвы и социальные неполадки не попадали в поле зрения сценических писателей.

Именно потому, что произошел такой резкий обрыв от бесконфликтности к рассмотрению по преимуществу недостатков современности, драматургия в чем-то утратила благотворную плавность своего развития. Сильно почувствовались ухабы. Не прошла незамеченной, неощутимой эта молниеносная, на ходу, своеобразная «джигитовка» — пересадка с коня «бесконфликтности» на коня «обличительства». В каком-то смысле это было из огня да в полымя или из полымя да в огонь, смотря что считать огнем, что полымем.

И все же уход от бесконфликтности представляется мне событием более значительным для драматургии, нежели слишком уж густое обличительство, которым занялись наши драматурги. Это была скорее болезнь роста, болезнь перед решительным выздоровлением, густое обличительство явилось своеобразной реакцией на розово-голубую идилличность.

И, наконец, отчего так много комедий появилось в начале 50-х годов? Комедийный жанр становится ведущим, хотя, как понятно, действительность того времени представала и далеко не только в комических красках, были в ней и свои драматические стороны, и свои трагедийные ноты. Итак, отчего комедии?

Ответ напрашивается сам собой. Годы Великой Отечественной войны знали мало комедий, еще и поэтому помимо своих высоких идейных и художественных достоинств, стала столь заметной сатирическая пьеса А. Корнейчука «Фронт». Наиболее распространенным жанром драматургии во время войны были народные трагедии, психологические драмы, романтические эпопеи. Естественно, в послевоенные дни писатели потянулись к иным жанровым образованиям, в частности к комедии, особенно противоположной трагическому мироощущению военных лет.

Но комедия начала 50-х годов имела особый, специфический вид, на ней лежал какой-то характерный отпечаток, неповторимый отсвет. Я уже называла рядом с этой комедией такие ее определения, как «желчная», «раздраженная», «брюзжащая». Да, и действительно многие пьесы были именно такими, какими-то излишне едкими, не смешными, мрачноватыми. Это вовсе не значит, что я хочу сказать, будто пьесы эти были сплошь плохими, не художественными, не сыгравшими опреде ленной роли для театра своего времени. Напротив, такие комедии, как «Гости» Л. Зорина, «Не называя фамилий» В. Минко (о Макаенке и его пьесах речь впереди), «Раки» С. Михалкова, некоторые другие, несомненно, несли на себе существенные приметы дня, поднимали важные противоречия действительности. Я только хочу заметить, что не ощущалось какого-то благородного чувства меры, какого-то благородного вкуса Дело портили крайности — то крайность бесконфликтности, то крайность конфликтности.

В особую обойму были собраны комедии этих лет. Шли обсуждения, собирались конференции, выступали известные писатели и критики — все занимались делами драматургии, казалось, что это крайне важно, что здесь завязываются какие-то узлы будущих противоречий.

Но тем не менее нельзя и умолчать о тех серьезных художественных просчетах, которые виделись тогда, видятся и сейчас, еще более очевидно, в этих комедиях.

Конфликт, как столкновение решительно противоположных сил, как черно-белое разделение персонажей, вероятно, еще не называется поистиие драматическим конфликтом. Виноватым во многих комедиях описываемого нами периода оказывался, как правило, некто один, кто-либо из персонажей, сознательно не желающий улучшить данное производство, жизнь данного колхоза. Все же остальные, бьющие по нему, как по бесчувственному мешку с овсом, были прекрасны, «внекомедийны», «внесатиричны». И вполне можно было бить этого дурного человека в сатирических комедиях начала 50-х годов — он сам трубил о своих пороках, сам напрашивался на исключение и увольнение, ему было не больно.

Боль рождается от недоумения, от ощущения несправедливости, от уверенности человека в том, что он хочет лучшего, но остается непонятым. Помпеев из комедии Вирты, другие герои из сатирических комедий того времени не чувствовали горького недоумения оттого, что добрые, как казалось, их замыслы не находили отклика. Замыслы их были откровенно глупыми и злыми, а отсюда и наказание — естественное, душевно безболезненное.

Да, вот именно служебно болезненным, душевно безболезненным было это наказание. Вероятно, определение конфликта как сшибки противоположных мнений или разных групп, есть только изначалие драматической ситуации. В понятие комедийного конфликта входит еще и особый лирический «осадок» на самом донышке сатирической комедии, особая нравственная коллизия, под час даже и ие учтенная в ходе противоборства, но активно слышимая в исходе. Шумная, громогласная, бранчливая «конфликтность» иных сатирических комедий на поверку оказывалась бесконфликтностью в том именно смысле, когда увольнение или осуждение одного исчерпывало нравственные, эмоциональные уроки, полученные многими. Так неожиданно «теория» бесконфликтности смыкалась с не знающей меры конфликтностью. На этом-то фоне, при таких-то обстоятельствах при подобной расстановке сил, в такие именно, а не другие, дни драматургии и появился в театральной литературе Андрей Егорович Макаенок.

Чтобы сразу же понять, с кем мы имеем дело, осознать, что сатирический писатель это и особый тип чело века, и особое душевное настроение, заглянем в служебную, деловую анкету Макаенка, которая лежит в его личном деле в архиве Союза писателей. Анкета, как и полагается, заполнена самим Андреем Егоровичем, от руки, не шариковой ручкой, а простыми чернилами, что придает ей, как и каждой анкете, какую-то открытую личностность.

Вот она, эта анкета, вернее, некоторые выдержки из нее: «Кем работаете? — Работаю сатириком.— Какими иностранными языками владеете? — Не владею. Все еще изучаю свой родной.— Имеете ли партвзыскания? — Не имею. За что?! И впредь ко мне с такими вопросами не…— Имеете ли правительственные награды?— Да. Заслужил. Потому.— Являетесь ли депутатом Верховного Совета? — Пока нет. Но надеюсь и стараюсь. Работа в прошлом? — «В карете прошлого далеко не уедешь» — давно сказано. И верно сказано. Что было, то минуло. Главное — ведь в будущем. Планирую: «С ярмарки», «Политика малых», «Экономно дышите» «Город на пенсии», «Мост-символ». И еще кое-что. (Сухово-Кобылин — гений, а и столько не написал. Например, о партизанах Белоруссии ни одной серьезной вещи не написано еще. Стыдно!) Сведения о родственниках? — Самые ближайшие мои родственники все сорок три секретаря Правления Союза писателей СССР. И еще, все мои родственники — колхозники, а потому все колхозники — мои родственники. Их много, список привезу когда-нибудь».

Юмор Макаенка особого качества. Это не добрый, ласковый юмор Светлова, не безудержный, комедийный дар Лавренева, не желчное, острое слово Ромашова, не мягкий, оборонительный юмор Розова, не отдельно поставленные в изысканной речи шутки-репризы Арбузова, не выверенные афоризмы Зорина, не хитрая лукавинка Корнейчука.

Юмор Макаенка особого качества. Это юмор наступательный, решительный, дерзкий, юмор сильного, юмор крестьянски уверенный, заставляющий посторониться, чтобы ненароком не задело и тебя соленое мужицкое словцо, от которого вроде бы и смешно.

Конечно, Макаенок шутя заполнял свою анкету, надеясь на юмор и тех, кто будет впоследствии ее читать. Но с кое-какими вопросами к нему действительно лезть не стоит — «огреет», «отбреет», словом, отобьет всякое желание спрашивать, какие имеете, например, «партвзыскания». Шутливо, конечно, но в чем-то всерьез написано и это: «Надеюсь быть и депутатом, и делегатом, и лауреатом». Словом, надеюсь пробить своим талантом, несокрушимым своим характером все стены, все двери, все замки на пути к признанию.

Нескромно? Может быть, и нескромно. Но тихая скромность, как верно заметил в одной из своих пьес Арбузов, — удел людей не очень-то интересных, не очень-то и талантливых, для тех скромность единственный дар судьбы, там и скромность — паче гордости: заметьте хоть эту мою, из ряда вон выходящую, выдающуюся скромность.

Скорее всего кажущаяся нескромность Макаенка — это глубокая уверенность в своей правоте, в своих силах, в своем даровании, в том, что ему есть о чем говорить с людьми, что он нужен людям, что им могут помочь его комедии, его комедии могут помочь уничтожению бесчисленных житейских трагедий.

Напористый юмор — это своеобразное отражение решительного, непоколебимого макаенковского характера, проявляющегося подчас в самых невероятных формах.

…Великая Отечественная война. Фронт. Андрей Макаенок тяжело ранен в обе ноги, буквально осыпанные смертоносными, палящими, словно осы, осколками. Госпиталь. Неумолимый приговор — ампутация обеих ног. Но уж очень понравился белорусский крепыш старому фельдшеру; обреченный учил, истерзанный острил, чтобы поддержать силы врачей. На мгновение забыв о врачебной этике, старый доктор сказал юноше, что ноги можно спасти, гангрены нет, настаивай, не давайся. Потянулись дни, ночи. Сцепив зубы, Андрей не пьет и не ест, не спит: а вдруг дадут снотворного, а вдруг усыпят и отнимут ноги… Наконец вот и они, врачи, идут за ним: «Готовить к операции». Решение приходит внезапно. Случайно сохранился трофейный пистолет, его-то и схватил Макаенок. В ужасе закричали сестры, сбежалось госпитальное начальство, которое трудно было удивить в годы войны, однако и оно удивилось. Удивилось воле, душевной силе фронтовика, дикой его решимости, напористой «таранности» в достижении цели. Так впервые, наверное, поднял оружие Макаенок не против врагов, но своих, которые недостаточно самозабвенно, недостаточно ответственно делали свое дело, равнодушно исполняли свои обязанности. Позже, ставши литератором, Макаенок и дальше будет наводить творческое оружие, оружие слова, «на своих», на равнодушных, чье равнодушие может подчас стоить жизни человеку, несчастий целой стране.

Впоследствии Макаенок скажет об этой трагической своей эпопее коротко и четко: «Приговор врачей — ампутация обеих ног. Парень я был горячий — не согласился» [2]. И это «не согласился», не согласился с самой природой,— слово чисто макаенковское, он употребляет его как бы мимоходом, крепко надеясь, что его несогласие с нелепостями жизни дело действенное, верное, безотказное,

Художник не есть нечто совершенно изолированное от человеческого характера. Категории эти не тождественны, не совпадают полностью, но в то же время и не безразличны друг к другу. Нельзя, естественно, все проявления, все стороны таланта объяснять только психофизической организацией данной личности, только обнаружением ее скрытых биографических свойств. Подобный «метод» анализа художественных произведений приводит к зыбкой текучести всех эстетических форм, всех жизненных связей, всех социальных закономерностей. Подобный «метод» анализа растворяет объективное в субъективном, ищет, говоря фигурально, Гоголя в гоголевском, а не гоголевское в Гоголе.

Но и вовсе отказаться от всяких попыток рассмотреть через житейские эпизоды эпизоды писательской судьбы — тоже неразумно. В протоколе, который ведет сама жизнь, остаются такие зарубки, такие «тяжи», которые потом, впоследствии, станут и болеть, и чувствоваться, и саднить, подвигая художественно одаренную личность к художеству, к творчеству.

Для Макаенка это были первые битвы, битвы «на заре». Бой с фашистами, ворвавшимися на его родину, в родную Белоруссию. Бой с медициной, не разобравшейся в кипящем котле войны с его нелегким случаем, чуть было не сделавшей юношу инвалидом. Битва за самого себя, прошедшего разнообразные университеты жизни, за то, чтобы не пристать к легкому, не привыкнуть к удобному, не прикипеть к удающемуся, не сойти с дороги, ведущей в неизвестное, на пути, протоптанные и самим, и друзьями.

В житейский «протокол» макаенковской молодости вписалось многое, не уместившееся в одной лишь биографии человека, ставшее одновременно и биографией художника, не узнаваемой конкретно, узнаваемой лирически.

Макаенок-художник никогда не забудет, как у него, мальчишки-фронтовика, еще и не подозревавшего о второй, писательской своей жизни, фашисты убьют отца, Егора Сергеевича, в маленьком белорусском селе, как станут партизанами брат и сестра. Много лет спустя эмоциональная эта память вспыхнет в пьесе «Трибунал», где о партизанах Белоруссии будет написано не просто любовно, не просто с блестящим знанием подлинных фактов. О партизанах Белоруссии в «Трибунале» будет написано еще и с огромным душевным трепетом перед судьбой отца, судьбой всей макаенковской семьи, навсегда вписавшейся в мраморные мемориалы живой и посмертной славы великого партизанского края.

Макаенок-художник всегда будет помнить о том, как книга может помочь человеку победить болезнь, выдержать все испытания. Рассказывая о своих госпитальных мытарствах, Андрей Егорович вспоминал: «Боль терпел ужасную. И вот однажды врач принес мне в палату томик «Энеиды» И. Котляревского. Сказать по правде, не до чтения мне тогда было. Но книжку раскрыл... И, кажется, боль начала отступать. До выписки знал «Энеиду» на память. Ноги остались при мне. Прихрамываю, правда. Вот такая история. Так как же мне не быть благодарным книге» («Советская культура», 4 апреля 1978 г.).

Макаенок-художник никогда не забудет, как пронес через все фронты напечатанные на машинке листки, в одном из которых стоял текст гоголевской «Тройки», в другом строки из «Огоньков» Короленко — любимых произведений молодого белорусского крестьянина. Лежали эти истертые, зачитанные листки в партбилете, хранились, как и сам партбилет, бережно. Но вот встреча — тяжко раненный боец просил не пить, не перевязать рану, он просил закурить. Кругом ничего, никого, нигде никакого курева, нет ни клочка бумаги, чтобы свернуть фронтовую «сигарету» — козью ножку. И тогда Макаенок вынул из партбилета сложенные листки с гоголевским текстом, со словами Короленко, вынул и отдал бойцу на закрутку. Боец Андрей Макаенок думал о той новой красоте, о той новой великой пользе, которую обрели слова великих писателей, согрев хоть на миг улетающую жизнь защитника Родины. «А все-таки впереди огни».