Приблизительно такую же картину увидим мы и на спектакле Театра имени Янки Купалы в Белоруссии «Святая простота». Там, где нужен гротеск, там, где нужны преувеличения, там, где, по мысли автора, собаки обращаются в людей и люди превращаются в собак, ходят все те же обычные фигуры в «партикулярном» платье, слышатся все те же обычные, «бытовые» актерские голоса, и никнет сатира, и теряет смысл «фантастический реализм». В бытовом воздухе комедии, не прорезанном ослепительными молниями гротеска, не может произойти ничего из того, что придумал драматург Макаенок. Спектакль проходит в уважительном молчании, зрительный зал не сопереживает актерам, а значит, комедия и не играет своей миссионерской, своей воспитательной роли.

Гротесковая «прививка» к сатирической комедии, очевидная в последних работах Макаенка, все еще не почувствована в полной мере нашим театром, отчего проигрывают и сам драматург, и его произведения.

…В связи с комедиями Макаенка, особенно его пьесами последнего периода, возникают и вот какие соображения.

В определенные моменты жизни литературного процесса исчезает резкое различие между материалом действительности, который отражают проза, поэзия, драматургия. Истончаются границы между интересами соседствующих жанров, когда одно занимает прозу, другое — поэзию, третье — драму. Наступает некое эстетическое равноденствие, некая эстетическая общность, некое синтезирование усилий всего писательского отряда современности, создающего единую эстетическую категорию,— хорошую современную литературу с ослабленными видовыми различиями, со смазанными родовыми признаками.

В начале этой книги я говорила о том, что сейчас настало время драматургии, что в определенные эпохи главенствуют определенные литературные жанры, наиболее полно выражающие именно эти, а не другие, заботы людей, именно этими, а не другими, художественными средствами.

Все это так, действительно подчас расцветает поэзия, подчас поражает сознание людей драматургия.

Но драматургия сегодняшнего дня именно потому так заинтересовала широкую публику, тождественную у нас широким массам вообще, что вобрала в себя круг проблем, галерею характеров, содержание конфликтов общезначимые, близкие и прозе, и поэзии, и музыке, и скульптуре, и живописи.

Процесс активного синтезирования, ощутимый в науке, не может пройти бесследно и для искусства. Процесс этот начался, естественно, не сегодня, не сегодня Федотов писал стихотворные сопровождения к своим живописным полотнам, а Мусоргский называл свою музыку «Картинками с выставки», сближая ее, эту музыку, с художественным творчеством.

Но сегодня синтез видовых определений стал гораздо более подвижным, видимым, закономерным. Всеобщий, усиленный социальным заказом времени интерес народа к нравственной проблематике, к раскрытию нравственной сущности характеров и явлений мощно объединяет усилия литераторов, ставя перед ними единую идейно-творческую задачу — найти образное тождество нравственного и художественного, нравственного и прекрасного, найти оппозиционное нетождество безнравственного и художественного, безнравственного и прекрасного, становящихся в таких случаях антихудожественным, безобразным.

Драматург Макаенок, прозаик Белов, драматург Друцэ, прозаик Распутин — не слышится ли здесь насилия, скорописи, скороговорки, жанрового штампа, когда, уходя от желания создавать новое, мы все еще по инерции пользуемся терминами старой нормативной поэтики, при которой Драматург значил одно, а Прозаик — нечто другое, при которой жизненный материал, попадающий в сферу их внимания, в общем-то отличался эпическим или конфликтным климатом…

Причем старая нормативная поэтика имеет в наши дни также своеобразные параметры. Если раньше при этих словах «старая нормативная поэтика» вспоминались либо Аристотель, либо Буало, либо уже приближенные к нам вульгарно-социологические теории, то сегодня имеется в виду нечто гораздо более подвижное и молодое.

Нормативная поэтика, ведущая строгое регламентирование видовых особенностей литературы,— это наш же собственный вчерашний день, это наши же собственные вчерашние статьи, в каком-то смысле это и мое же собственное преуведомление к этой книге, где я пыталась рассказать, почему так интересно писать сегодня о Драматурге, именно о Драматурге.

Несомненно, здесь есть некоторое противоречие — утверждать, что сегодня интересно писать о Драматурге, так как голос его особенно звонок в разновидовой семье литературы, и считать, что уже устарели четко бескомпромиссные понятия драматург, прозаик, поэт, что такие словосочетания, как драматург Макаенок или прозаик Белов, уже ничего не говорят сами по себе, более того — создают искусственные ограничения там, где нужны как раз стирания граней, падение барьеров.

Да, здесь есть некоторое противоречие. Его можно было бы уничтожить, вычеркнуть, сократить, потолковее соединить концы с концами.

Но я не стану этого делать потому, что противоречия, вызванные естественным ходом событий, по-моему, придают всякой работе ощущение жизненности, живого отблеска реального эстетического процесса.

Да и само противоречие это не так уж существенно — драматургия на авансцене современной литературы, драматургия органически сливается с иными видами современной литературы.

Скорее всего именно потому-то драматургия и сливается с поэзией, с прозой, оставаясь самой собой, что уровень ее интересов вышел за рамки традиционного конфликта борьбы добрых и злых сил, что интересы сегодняшней драмы стали гораздо более диалектическими, сложными, психологически разветвленными.

Современный драматург и современный прозаик не только сталкивают дурное и хорошее, прогрессивное и отживающее. Они еще и печалятся, грустят потому, что ныне отживающее вчера, быть может, было молодым, нарождающимся, возможно — даже и прогрессивным!

И вот сегодня оно уже устарело, но вот сегодня надо напрячь все усилия, чтобы смахнуть с дороги мешающие тени. Но чьи тени? Ведь не нэпманов, не буржуев, не шпионов, не вредителей, одних из которых давным-давно уничтожила история, другие же — исключения, ЧП на жизненном нашем горизонте.

Чьи же тени должны разогнать писатели на дорогах народа?

Тени людей, вчера еще бывших полными сил, молодыми, начинающими это движение, это строительство, это колхозное дело. Не всем дано удержаться на высотах своей молодости, иные скатываются в ригоризм, в консерватизм, в самолюбование, в самовлюбленность, в величавую авторитарность взамен истинной авторитетности. Иные перестают следить за движением нравственности, полагая, будто бы категории морали неподвижны, раз и навсегда установлены, не вбирают в себя житейских перемен, социальных процессов. Но люди эти не враги ни нашего строя, ни нашего народа, ни нашего общества, они только отстали от народа, от общества. Их не судит суд, их судит литература. Но для этого она должна быть человечной, она должна понимать, что место врагов в нынешней конфликтной ситуации в большинстве случаев занимают былые друзья жизни, былые ее строители, былые ее зачинатели.

А раз так, раз в самой конфликтной коллизии произошли столь важные перемены, значит, меняется и сама стилистика искусства. Драма несколько смягчается, уходит жесткость схемы, непримиримость противоречий, беспрекословность осуждения. Проза несколько ожесточается,— подробно исследуя все извивы, все движения «устаревшего» характера, она влечется к решительным финалам. Слишком пристально смотрит проза в душу человека, она имеет право на более суровый приговор там, где он должен быть произнесен.

Современная драма передала в руки современной прозы обостренное чувство выбора. Именно выбор составлял доселе неповторимую специфику собственно драматургии. Ситуация выбора разных дорог, стоящих перед героем, постоянно была источником драмы, тяжких духовных борений, изначалия драматургического конфликта. Еще тогда, когда перед Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем разбежались несхожие пути: пойдешь налево — одно тебя ждет, направо — другое,— тревога поселилась и в эпическом спокойствии былин: куда же идти? День, прожитый без необходимости выбора,— внедраматический день человека, если понимать драму не как стечение внешних событий, но как неизбежность личного самостоятельного решения.

Накал выбора стал особенно яростным в современной, сегодняшней драматургии, так как писатели научились видеть по-своему разумными оба пути, выбираемые тем или иным героем. Накал этот каждый раз падал, когда второй путь, расстилающийся перед человеком, заведомо вел в никуда. Один дорожный знак показывал прямо, другой кричаще и ярко предупреждал об опасности. Выбирать в таких случаях надо было разумное решение, так как другое объявлялось с первых же строк неразумным, глупым. Выбор без выбора — так можно было бы назвать ситуацию многих наших пьес, справедливо забытых сейчас театрами, да и самой историей театра. Право выбора в иных этих пьесах обозначало право быть дураком,— как же иначе назвать человека, который не хочет, чтобы на его заводе работали станки новой марки, чтобы урожай был собран в срок, чтобы люди жили не в холодных землянках, а в хороших, удобных домах? Выбирать в таких пьесах приходилось подчас нечто такое, чего совершенно не нужно было выбирать. По существу, бесконфликтностью в драматургии можно кроме всего прочего назвать еще и это отсутствие сложного, вбирающего все силы души жизнеопасного выбора.

Но за последние годы ситуация выбора стала в нашей драматургии поистине драматической, подлинной, и тот, и другой житейский, психологический, общественный, служебный путь, ведущий от детства в юность, от юности в зрелость, поначалу интересны, самобытны увлекательны. Не случайно А. Арбузов, который и всегда вносил в заглавия пьес категории полемические, так и назвал одну из своих драм — «Выбор», подчеркивая не только суть произведения, но необходимость возвращения к этому естественному изначалию подлинной конфликтности.

Именно такой, раскаленный, накаленный выбор, саму ситуацию решительного, трудного выбора драматургия во многом передала сегодня современной прозе, где герои так же попадают в эти крайние, пограничные перипетии, так же стоят на кромке бушующего океана противоречий, так же идут по краю неведомых и нелегких дорог, так же вздымаются на гребень острейших социальных, психологических конфликтов. Проза Быкова, Белова, Айтматова, Ананьева, Астафьева, Распутина, Васильева, Шукшина, Трифонова, многих других в лучшем смысле этого слова драматична, драматургична,— не случайно целый ряд произведений этих писателей был инсценирован, пришел на современную сцену.

Проза дала современной драматургии свое спокойствие, свою повествовательность, свою неторопливость, свое умение посидеть с человеком не торопясь где-либо на завалинке, на колхозном собрании, в цехе, когда другие уже разошлись. Раньше описательность, повествовательность, неторопливость почитались бедствием для драматургии: мол, у нее своя специфика, мол, ее основа — действие. Но по-разному можно понимать и действие, нынешняя драма понимает его и как лирический подтекст, и как подробный рассказ о событии, и как детальный протокол происходившего, и как небыструю речь очевидца, наблюдателя, комментатора, Автора, становящегося иногда видимым в пьесе, оказывающегося рядом с героями. Интересно, что в заглавия многих нынешних пьес входят слова, связанные как раз со спецификой прозы: «рассказ», «протокол», «повесть», «монолог», «репортаж», «сообщение» и т. д. и т. п. Во всех этих словах есть доля повествовательности, есть желание не торопиться, не понимать драматическое движение лишь как беспрерывную смену картин, эпизодов, поступков, событий.

Тяготение современного общества к бескомпромиссной нравственности, к постижению самых глубин социалистической морали окружает плотной своей атмосферой и жизненный материал, и самую сюжетику, выбираемую и драмой, и прозой, и поэзией. Драматург Макаенок, прозаик Белов с большим основанием могли бы теперь называться не драматургом и прозаиком, что определяет лишь внешние родовые особенности их интересов, но превосходными советскими писателями, ищущими единые характеры, соединенными общим пониманием смысла жизни.

Писатели наши — и среди них Макаенок — все интенсивнее стали обращаться к естественным нормам бытия, к естественному доброму человеку, к категориям нравственного как к категориям жизненного, категориям духовного. Многое роднит макаенковского Цыбульку, макаенковского Колобка, макаенковского Деда из «Святой простоты» с персонажами из произведений Белова, Быкова, Распутина, Васильева. Право, они во многом схожи, макаенковский Колобок и Иван Африканович из «Привычного дела» Белова, другие герои из его же «Плотницких рассказов». Право, они во многом схожи, макаенковский Колобок, макаенковские деды и мечтатели, искатели из «Калины красной», из «Бесед при ясной луне», из рассказа «Даешь сердце!» Шукшина. И вовсе не так уж важно, что одни писатели работают в манере^сатирической, другие — сугубо бытовой, третьи — романтической. Сеичас речь не о стилистическом разнообразии, но об единстве творческого поиска, о едином понимании человека и его нравственных позиций.

Сегодняшние писатели — и среди них Макаенок,— продолжая лучшие традиции русской литературы, лучшие традиции своих национальных литератур, сумели разглядеть в скромном, казалось бы, неприметном человеке личность, сложную, богатую натуру. Сумели увидеть в тихом, незатейливом характере самобытность, величие, несгибаемую духовную стойкость. Сумели поэтически рассказать о простых профессиях, о негероических делах — так, что понимаешь: ничего нет на свете простого, среднестатистического, среднего, негероического, если оно связано с народом, если оно выражает народный характер, народные представления об идеале.

Современные наши писатели — и среди них Макаенок — заинтересовались особым типом человека, вроде бы обычного, но в то же время от всех отличающегося. И отличительные эти качества состоят не в каком-либо особом авторитете служебном, не в какой-либо силе физической, не в какой-нибудь внешней представительности. Отличительные качества обычных этих людей состоят в их острой чуткости на хорошие души и хорошие дела, в их особом нравственном чутье, которое нельзя обмануть. Люди эти подчас кажутся чудаками, выбивающимися из массы. Иногда их почитают святыми, не случайно назвал свою комедию Макаенок «Святая простота», иногда их почитают простаками, не случайно назвал Макаенок свою комедию «Святая простота». Это как бы естественные люди, их чудачества — это повышенная естественность, их чудаковатость — это как бы сфокусированная нравственность. В общей массе, где естественность не всегда норма поведения, в общей массе, где высокая нравственность не всегда единственная сфера существования, такие люди выглядят чудаками, простаками, выламывающимися из обычных норм, из обычного быта. Они тихие, эти люди, они скромные, они незаметные, но, как это ни покажется странным, именно они-то более всех заметны, именно они-то очень и очень видны, красочны, привлекательны для взгляда психолога.