Правда, писатель не идет на облегчение конфликтов — Колобок действительно кажется всем старостой, никаких намеков не дает он близким по поводу истинного, партизанского своего положения. Главная забота Колобка — как можно естественнее сыграть свою роль вражеского пособника не только перед самими фашистами, но и перед семьей, которая обязана поверить в его предательство, поверить, а потому и не проговориться, не помешать серьезнейшим замыслам партизанского подполья.

Колобок приводит в дом гитлеровцев, всячески угождает им, заставляет угождать жену и детей, истово принимает фашистские приказы, радостно готов их исполнять, ни малейших душевных сомнений нельзя заметить в этом человеке, сомнений, сопровождающих даже самые черные, подлые предательства.

Словом, семья Колобка имеет все основания поверить в его измену, он не дал им ни малейшей зацепки для иных мыслей, для хотя бы и смутных подступов к истине.

Таким образом, положение действующих лиц в комедии сразу же становится напряженно-трагическим. Отец — изменник, жена и дети ненавидят врагов, готовы бороться с ними не на жизнь, а на смерть. Все необычайно достоверно, — игра Колобка игра высокого класса, здесь нет фальши, легкого узнавания.

Так драматург всерьез начинает комедию, никому не облегчая задачи — ни действующим лицам, ни зрителям. В предательство Колобка как будто бы можно и поверить — он стал гитлеровским старостой, факты неумолимы. И в этой предельно серьезной завязке комедии залог ее эмоциональной силы, ее «неигрушечности» в игровой, искрящейся юмором стихии народного лубка.

Однако, не облегчая своим героям сложных житейских коллизий, не давая легких ответов, автор тем более требователен к нравственному уровню персонажей «Трибунала». Чем убедительнее делается поведение Колобка, тем выше должна становиться душевная организация его близких, которые, даже видя неопровержимые факты, не могут не стараться их опровергнуть.

Конфликтная ситуация пьесы разгорается все острее, обрастает новыми и новыми столкновениями. Лейтмотив пьесы: что же важнее в отношениях близких людей — неожиданное узнавание о чем-то плохом в человеке или целая совместная жизнь, отрицающая дурной поступок? Должна ли существовать уверенность в том, что именно зтот родной тебе человек, проверенный годами, не мог бы без важных причин совершить предательство?

Колобок по законам конспирации не смеет признаться жене и детям, что он партизан. Однако ведь не только а признании дело, должна у них быть непоколебимая вера в своего Колобка, в своего отца и мужа, вырастившего, воспитавшего детей, отдавшего армии сыновей, не имеющего никакой собственности, кроме колхозного стада. Пастух в стаде, поводырь в стаде, по мысли Макаенка, должен быть поводырем и в доме, законом для младших, хотя перед ними и действительно горькая очевидность. Именно тут-то и заложен трагический юмор пьесы, ее лирическая сила. Нельзя не верить фактам — надо не верить фактам. Оказавшись на высоте в борьбе с фашизмом, семья Колобка не стоит на такой же нравственной высоте, необходимой людям, чтобы быть достойными своей же великой победы в Великой Отечественной войне.

Колобок называет жену и детей подлинными патриотами. Но мы вместе с автором хотели бы видеть в этом понятии больше душевных оттенков, более глубокое нравственное содержание. Вместе с автором, так как Макаенок образно и сильно говорит об этом в финале пьесы.

Колобок, не видящий выхода, запертый в собственном доме, открывает жене военную тайну, которой открывать не имел права. Автор еще раз подчеркивает трагикомизм ситуации,— только нарушив клятву, Колобок перестает быть в глазах жены клятвопреступником. Ей нужны прямые, точные слова, сердцем она не умеет слышать любимого человека, у нее открыты только уши, у нее закрыто сердце.

Итак, Колобок все рассказал жене. Теперь она знает правду. Но ее не знает младший сын Колобка, ушедший из дома раньше, чем мать сбегала к партизанам, чтобы проверить «показания» отца. Даже и здесь она, не поверив ему на слово, пошла к самому Орловскому узнавать, действительно ли по согласованию с ним стал Колобок фашистским старостой. Младший сын выбежал на улицу, твердо уверенный в том, что отец предатель. Ни тени сомнения, ни искры раздумий. Необходимо смыть позор, очиститься от скверны предательства. И Володька бросает гранату в немецкий штаб, сам погибая от взрыва.

Смерть Володьки в финале — это и есть трагический катарсис в сатирической комедии. Смерть юноши — это жертва, принесенная семьей Колобка за свое недоверие, за неумение различать внутреннюю правду через кажущуюся внешнюю правду, за неумение верить личности, а не личине.

Володька думает, что своей смертью искупает вину отца. Автор смотрит на финал шире. Сын Колобка искупает своей смертью вину матери, вину сестер, нравственную их вину перед отцом. Финальный катарсис полон глубокого смысла: потеряв сына, не поверившего в отца, семья Колобка еще задумается над тем, а действительно ли они настоящие патриоты.

Патриотизм начинается с любви к воспитавшим тебя, с доверия к ним, с веры в то, что люди, учившие тебя добру, и сами не сделают бесчестного дела. Комедия «Трибунал» зовет не только ненавидеть врага, она зовет любить друг друга, больше доверять близким — и в этом ее особый нравственный подтекст, ее особая творческая объемность.

Я по-разному пыталась определить жанр пьесы «Трибунал», называя ее и народным лубком, и трагикомедией, и фарсом, и бурлеском. Но кроме всего прочего «Трибунал» можно определить еще и как пьесу-отчаяние, как пьесу-ликование, как пьесу-апофеоз, как пьесу-гимн человеческому мужеству. И все эти определения должны быть услышаны нашим театром, так как «Трибунал» не есть нечто однозначное, эта макаенковская пьеса открывает целый ряд новых путей в изображении военного времени и военного подвига, в изображении и понимании патриотического долга советского Человека.

…Пока что последняя сатирическая комедия Макаенка «Святая простота» в одной из первых редакций назвалась «Кошмар». Сохраним это название в нашей книге как рабочее, как сверхзадачу пьесы, спектакля.

Что же для Макаенка является кошмаром?

Быть может, второе действие комедии, когда обычная сельская явь, где есть традиционный макаенковский Дед, сильно интересующийся мировой политикой, сменяется сном, в котором оживают телепередачи, столь излюбленные Дедом.

Но нет, кошмар для Макаенка таится именно в первой части комедии, такой вроде бы идиллической — белорусское село, стог сена, Дед да Баба, светлый летний день, далекие молодые голоса,— словом, тишь да гладь да божья благодать.

Но конфликт кроется где-то здесь, как в детской игре: тепло, тепло, горячо, еще горячее! — кричит тот, кто спрятал ту или иную вещь. Итак, тепло, тепло, горячо, горячо как раз в этом действии, возле мирного стога сена, где беседуют Дед да Баба. Для Макаенка главный конфликт не в стане капиталистических дельцов, вызванных к жизни вещим дедовским сном, дельцов, затевающих новые грандиозные милитаристские авантюры. Для Макаенка интерес конфликта как раз в сегодняшнем белорусском селе, в котором затеваются совсем мелкие, ничтожные вроде бы делишки — кто-то кому-то недодал копеечной сдачи.

И в этом, таком, а не ином, ощущении главного направления сатирического конфликта — весь Макаенок.

О чем бы он ни писал, как бы далеко ни улетала его фантазия, какие бы ни волновали его мировые катаклизмы, какая бы глобальная ненависть к зарубежным собственникам ни жгла его сердце, он всегда и больше всего заинтересован делами родной земли, обрадован ее радостями, огорчен, если есть поводы, ее огорчениями.

В «Святой простоте» Макаенок как бы соединяет старые и новые свои достижения, в этой пьесе есть и то, что найдено в «Левонихе на орбите», в «Таблетке под язык», и то, что добыто в «Затюканном апостоле». Комедия «Святая простота» — пьеса соединительная, она словно наводит мосты между сатирой и гротеском, между ареной действия — белорусским селом, и ареной действия — целой планетой. Если «Таблетку под язык» или «Трибунал» целиком замкнуты на деревенских лицах, если «Затюканный апостол» расположен где-то на Западе, то «Святая простота» состоит из двух половин: первая ее часть — деревенские улицы, вторая — некий абстрактный западный мир. Одна и та же комедия стянула к себе все разнообразные интересы Макаенка, много ездившего по чужим странам, постоянно присутствующего в своем Минске, в «своих» белорусских деревнях.

В комедии «Святая простота» особенно наглядно проявилась модель макаенковского Театра. Драматург высказал здесь нечто до него еще никем так определенно не сказанное. Черные замыслы заокеанских дельцов, крупнейшие преступления века, наглые взятки, хладнокровные убийства, кибернетически продуманные кражи — все, что составляет социальное бедствие на Запада, пережитки вчерашнего дня у нас — начинаются с малого, начинаются с мелочей. И как в медицине лечить надо не только болезнь, но и причины болезни, а еще важнее предупредить заболевание, так и в литературе существенно указать на истоки, на мелкие просчеты в морали, на ничтожные утечки нравственности, на крупицы эгоизма, на островки себялюбия, на очаги собственнических настроений, охватывающих постепенно, словно пожаром, всего человека, всю семью, весь дом и весь род.

Я уже говорила о содержании этой пьесы. Молодой продавец недодал старой женщине семнадцать копеек.

Но такое негодование охватывает старика, отца юноши, обманувшего покупательницу, что понимаешь — Макаенок имел на уме нечто и более существенное, чем мелкая, глупая кража.

Да, он имел на уме нечто особое. Нужно так воспитать наших людей, так воспитать собственного нашего человека, чтобы его внутренний мир был безупречен, чтобы его «нравственное лицо» было абсолютно идеальным. Вести идеологическую борьбу, борьбу мировоззренческую необходимо, стоя не на «низинах» морали, но на ее высотах, для того чтобы завоевать международный авторитет, надо поначалу укрепить нравственный авторитет своих сограждан. Человек, который учит жить других, который учит других быть нравственными, морально совершенными, и сам должен быть таковым, иначе его поучения — лицемерие, ханжество, иначе его поучения не подкреплены, не оплачены золотым запасом личной душевной чистоты, личной высокой нравственности.

Именно это содержал на уме Макаенок, когда писал разгневанного белорусского Деда, мечущего громы и молнии против своего жуликоватого сына. Фантазия драматурга переносит Деда в одну из заокеанских стран, где простой белорусский крестьянин волею судеб и автора становится Президентом. Президент, собирающийся научить свое государство гуманизму, миру, морали, душевной красоте, интернационализму, обязан все это иметь в своей душе, обязан так же точно воспитать и своих близких, и свое окружение. В первой, реалистической части комедии, Дед озабочен недостатками в обычной, своей действительности. Там обманули покупательницу, здесь грубо говорили с человеком, где-то еще слишком много внимания уделили деньгам на сберкнижке, слишком мало — душевным своим запасам. Почему так разгневался Дед, почему так волнуют его не столь уж грозные недостатки каждодневного быта? Да потому, что автор пишет вторую, фантасмагорическую часть пьесы, в которой Дед возносится на «заокеанский» президентский «престол». Взяв на себя роль президента, Дед не смог бы выполнить ее полностью, если бы у себя на земле не был бы так строг к малейшим проявлениям лжи, душевной фальши, душевной глухоты. Только потому, что был он столь непримирим, только потому, что так яростно клеймил он пустяковые провинности своих сограждан, сумел Дед так же яростно, гневно обратиться к заокеанским жителям, к Фантастической своей пастве. Он уже имел безусловный авторитет, он уже прослыл нетерпимым ко лжи, он уже снискал репутацию неподкупного, читатели и зрители уже видели его гневным обличителем самых мелких проступков в собственном своем селе. И поэтому такой герой имеет право учить мир, он имеет право учить человечество, его поучения окуплены личным опытом, его требования подкреплены безгрешной честностью, его декларации поддержаны нелицеприятной битвой за нравственность.

В пьесе «Святая простота» органически сочетаются два ее плана: первый — бытовой, реальный, и второй — гротесковый. Опыт таких макаенковских комедий, как «Затюканный апостол» и «Трибунал», очень слышится в «Святой простоте».

Белорусский Дед, требовавший самого сурового наказания для своего сына, присвоившего несколько копеек, вправе требовать и самого сурового наказания для заокеанских жуликов, ворующих у народов миллионы. Быть может, именно с этих пресловутых недоданных копеек и начинается заокеанское хищничество, быть может, именно с этих недоданных грошей и раздуваются злые аппетиты буржуазных дельцов. Белорусский Дед, стремящийся навести порядок у себя дома, и он же президент, стремящийся навести порядок за рубежом,— как бы две стороны одного и того же народно-сатирического характера, который так трогательно, так образно умеет писать Макаенок. Мы все время помним о недоданных семнадцати копейках там, на земле, когда, перенесенные фантазией писателя, следим за гротесковыми событиями в одной из зарубежных стран, где народу недодают его миллионы и миллиарды.

В образе Деда мы узнаем многие черты из характера Малыша, того самого Малыша, который был героем макаенковского «Затюканного апостола». Старый и малый сближаются в своем понимании истины, открывающейся мудрецам и детям. Дед из «Святой простоты» так же, как и Малыш из «Затюканного апостола», не разлучается с транзистором, с телевизором, со всеми теми современными средствами массовых коммуникаций, которые держат их «в курсе», помогают им разобраться в международной обстановке. На возу с сеном спит мирный Дед, а из-под сена хрипит воинственный транзистор, настроенный на волны милитаристских криков, неофашистских призывов, империалистических аппетитов. Мирное житие белорусского крестьянина и военный настрой «международного» транзистора как бы не соответствуют друг другу, но они в то же время и соответствуют, потому что военный настрой транзистора еще активнее подвигает мирного Деда на борьбу за мир во всем мире, на борьбу за великую честность.