В «Левонихе на орбите», как и в комедии «Извините, пожалуйста!», живет смешная, остроумная реплика. Я уже говорила об этом в связи с первой макаенковской комедией. В «Левонихе на орбите» Макаенок утверждал, развивал в себе это драгоценное качество — уметь писать комедию — комедийно, уметь смешить не только общим сатирическим замыслом, не только смешными положениями, но и самой талантливой, остроумной репликой. Только что я привела реплику колхозного сторжа о том, что «анахронизм» — это значит «а на хрена ему твои полгектара». Не стану приводить других примеров, они и так у многих на слуху. Макаенковская реплика становится все мускулистее, все ершистее, все забористее, все соленее, все остроумнее.
И понимать пьесы Макаенка — это значит понимать не только их сюжет, не только их идеи, но еще и тот невидимый, как бы разлитый в самой атмосфере комедий иронизм, ту легкую насмешку, которые отличают сам талант этого писателя. Читать комедии Макаенка, не вычитывая в них озорства, не замечая лукавой улыбки автора,— значит многое терять в этих комедиях, переводить их в иную, абсолютно бытовую плоскость. А нередко именно так и происходит, когда ставятся комедии Макаенка, когда пишутся на них рецензии. «Левониха на орбите» сопровождается следующей авторской присказкой, авторским замечанием: «Время действия: у соседей — вчера, у нас — сегодня, у вас — завтра». Что обозначает это присловье? Режиссеру, ставящему «Левониху», непременно надо в этом разобраться. Каждый может разбираться по-своему, но ясно одно: здесь скрыта некоторая авторская ирония, здесь заключен лукавый намек, здесь уже как-то определены жанровые границы, а вернее — жанровая безграничность пьесы, имеющей не одно, а целых три измерения: у соседей, у нас и у вас. По-разному можно трактовать это авторское присловье, но только не так, как сделал это один из рецензентов спектакля «Левониха на орбите» в Театре Советской Армии: «У соседей — вчера, у нас — сегодня, у вас — завтра». «У нас» — это значит в том, передовом, богатом колхозе, где под умелым руководством культурного, решительного председателя Буйкевича расцвело общественное хозяйство» («Вечерняя Москва», 2 февраля 1960 г.). Вот тебе и на, оказывается, все лукавство Макаенка свелось к точному адресу, к богатому, зажиточному колхозу, руководимому культурным председателем. Так можно свести на нет любую иронию, так легко из озорной, лукаво-иронической комедии сделать скучную, среднестатистическую пьесу. И хорошо, что сам Макаенок не так уж серьезно прислушивался к подобным рекомендациям, он шел своим путем, прорываясь к гротеску, к фантасмагории, к народному лубку, к буффонному народному зрелищу.
***
Сломаем еще раз хронологию творчества Макаенка. Перенесем в эту главу пьесу, написанную много позже таких комедий, как «Трибунал», «Затюканный апостол», — пьесу «Таблетку под язык». Пьеса эта по своей стилистике, по кругу своих интересов, по характеру действующих лиц примыкает к «Левонихе на орбите», «Извините, пожалуйста!». Ее легче рассматривать именно в этом окружении, здесь она как бы совсем своя, хотя долгие годы отделяют ее от первых макаенковских комедий, хотя пролегли между ними «странные», фантасмагорические произведения. «Таблетку под язык» многое роднит с комедией «Сами с усами», с сатирой «Извините, пожалуйста!». Позволим себе вольность, поставим рядом то, что не стояло рядом в действительности, но стояло рядом по авторским интересам, поискам, устремлениям.
Мы раскрываем пьесу Макаенка, а значит, и целый особый, новый мир.
…Седьмого ноября 1976 года в Театре сатиры шел спектакль «Таблетку под язык».
Это был уже не первый сезон театральной жизни макаенковской комедии, отшумела премьера, отзвучала пресса,— словом, шел ничем вроде бы не примечательный, обычный спектакль.
А вечер был необычный, праздничный. Полыхала иллюминация, повсюду белели мраморные шары астр, яркие революционные гвоздики, оставшиеся после утренней демонстрации, украшали петлицы пальто, детские шапочки взлетали вверх вместе с разноцветным виноградом воздушных шаров. Людям хотелось движение веселья, радости.
И почему-то их привлекал спектакль со странным, скучноватым, вовсе не праздничным названием «Таблетку под язык». Привлекал так же… нет, нет, еще активнее, чем когда-то, в дни премьеры: тогда зрители еще не знали, что их ждет, о чем, собственно, речь.
Однако театральная молва стоуста. «Премьерные» зрители — это как бы связные между спектаклем и массами, массы не пойдут, если вялыми, бесцветными было впечатления первых, «пробных», тех, на которых проверялось качество новой работы.
Качество спектакля Театра сатиры «Таблетку под язык» оказалось высоким. Зрители поистине осаждают стеклянные двери театра каждый раз, когда идет комедия Макаенка.
Но, быть может, лучшая рекомендация пьесы и спектакля — то, что шестого ноября, еще задолго до стеклянных дверей, ведущих к Театру сатиры, еще в глубинах метро «Маяковская», спрашивали «лишние билетики» — на «колхозную» комедию Макаенка. Не в оперетту, не в концертные залы, не на эстрадные представления,— на спектакль, где задорно, весело, по-макаенковски задиристо, но говорилось о вещах серьезных, противоречиях важных, характерах современных.
Зрителю нравилось, зрителя привлекало многое.
Нравилось, что драматург, как правило, не пользуется уже сложившими конфликтными структурами, уже устоявшейся расстановкой комедийных сил: хорошие — плохие; плохие — смешны, хорошие — чопорно-добродетельны, будто живут в иной жанровой атмосфере, в атмосфере некомедийной.
Почти каждая пьеса Макаенка — это заново пересмотренный, переосмысленный конфликт дня, это заново расставленные конфликтные силы, это неожиданные сюжетные ходы, психологические акценты, идейные и нравственные выводы.
Казалось бы, где там смеяться над «положительной» Левонихой, а она смешна, смешна больше, чем все вместе взятые «отрицательные» персонажи этой комедии. Казалось бы, как сочувствовать собственнику Левону, а он один из самых «личностных» образов в творчестве Макаенка, всеми силами души ненавидящего собственнические радости всемирного обывателя. Казалось бы, невозможно полюбить колхозного председателя Горошко, безвольного пособника очковтирателей, а его любишь, любишь, и куда активнее, нежели прекрасного прокурора Курбатова, честного, но пресного зятя этого нечестного, но обаятельного тестя.
Все перемешалось в комедии Макаенка: смешны — правильные, трогательны — осмеиваемые, симпатичны — осуждаемые, безразличны — выутюженно-добродетельные, не всегда учены и грамотны те, кто выходит на орбиту государственного дела, не каждый ученый и грамотный может полюбиться, понадобиться людям.
Все перемешалось в пьесах Макаенка для того, чтобы создать еще более стройный макаенковский порядок бытия, еще более строгое макаенковское ви́дение чистой и честной жизни.
Нравилось, что, постоянно исследуя новые возможности комедийного конфликта, драматург шаг за шагом двигался к парадоксальной для сатирического произведения коллизии, когда доброе начало станет ведущим, когда каждый новый виток его самообнаружения будет разжигать конфликт, теснить зло, постепенно переходящее из авангарда комедии в ее арьергард, из боевых порядков наступления — в рассеянные группы отступления.
Драматург попробовал подобный прием уже в одной из своих ранних комедий, той, что разделяла «Извините, пожалуйста!» от «Левонихи на орбите»,— комедии «Сами с усами». Нападал в ней, разжигал противоречия, вызывал всех на спор, на бой, на столкновения деловой, дельный председатель колхоза Ковальчук, приехавший сюда по призыву партии. Макаенковский Ковальчук ничего не пропускал мимо своих ушей, своих глаз, своего сердца, во все вмешивался, все поднимал на принципиальную высоту, не уставал напоминать колхозникам, что они хозяева, что не они служат кому-то, а им служит земля, что они одновременно и созидатели, и потребители, разделенные раньше на два несообщающихся сословия.
Но в комедии «Сами с усами» Ковальчук появлялся как-то неожиданно, сугубо театрально, долго скрываясь инкогнито, со стороны наблюдая колхозную жизнь, обобщая, накапливая факты, сведения и соображения. Ему принадлежит лишь вторая часть этой пьесы, в первой ее части еще хозяйничает дурной председатель Самосеев, из тех председателей, о которых колхозники говорят, что они как картошка: «если за зиму не съедят, то весной посадят».
Драматург еще не решился отдать Ковальчуку все поле комедии, продержав его инкогнито достаточно долго, для того чтобы недостатки композиции пьесы повлияли на ослабление ее концепции.
Выжидательная позиция «анонимного» Ковальчука, открывающегося колхозникам внезапно, как некая таинственная царская особа, снимает с макаенковского замысла его остроту, его боевитость. Но все же фигуру Ковальска необходимо заметить как прообраз, как архетип принципиально новаторского комедийного характера председателя колхоза Каравая из пьесы «Таблетку под язык». Образ Ковальчука был своеобразной репетицией характера Каравая, говорил о давних попытках драматурга обнаружить в недрах сатирической комедии совершенно новые, эстетические, а значит, в конечном счете и этические ресурсы.
Конечно, и сам писатель повзрослел за годы, прошедшие со дня его первой комедии «Извините, пожалуйста!», конечно, это уже не тот Макаенок, который, еще не зная, как ее встретят, писал свою следующую комедию «Сами с усами». Макаенок повзрослел, стал более мудрым его талант, смелее и тверже сделалась рука писателя. Но дело не только в этом. Дело не только в том, что Ковальчука драматург еще не умел написать хозяином пьесы, а председателя колхоза из пьесы «Таблетку под язык» он уже делает главным положительным лицом сатиры.
Изменились и сами обстоятельства жизни за эти годы. Былые сатирические мишени — приписчики, демагоги, бездельники, толкующие о нуждах сельского хозяйства, начальники, пытающиеся делать карьеру за счет трудолюбивых колхозников,— все эти былые мишени несколько поблекли в комедии «Таблетку под язык». И поблекли они не потому, что их нет больше в жизни, есть они еще в жизни, изображает их в этой пьесе и Макаенок, верный действительности. Но из центральных героев его ранних комедий, из калиберовых и мошкиных они превратились здесь в эпизодических персонажей, их обличение стало лишь аккомпанементом к центральной мелодии пьесы, куда более важной с точки зрения автора.
Я бы сказала так — в начале пути сатирика больше занимала борьба против недостатков, в последние годы его больше занимает борьба за человека, за то, чтобы личность могла развиваться полно и гармонически. Макаенок все больше и больше вырастает в мыслителя, сатирик становится философом.
В пьесе о белорусском колхозе Макаенка сейчас занимают не только те, кто мешает хорошо и плодотворно трудиться, но и те, кто не помогает людям найти самих себя, кто сдерживает рост личности, инициативу человека, сковывает его самосознание.
В центре пьесы председатель колхоза Каравай, в котором можно узнать кое-какие черты морально повзрослевшего, сбросившего с себя оцепенение ложных авторитетов Горошко. Нет, теперь никто не посмеет приказать Караваю сообщать дутые сводки, оставлять ни с чем своих колхозников, работать на городских и сельских приписчиков, на их ордена и карьеру. Теперь Каравай — истинный хозяин колхоза, его уважают, любят, ценят за честность, трудолюбие, умение отечески подойти к каждому человеку.
И все же нет-нет да и мелькнет в крепком, уверенном Каравае неуверенность, робость Горошко, вдруг и перед Караваем, почти всегда знающим, как поступить, возникнет эта печально-горошковская, недоуменно-тоскливая дилемма: «Хоть верть-круть, хоть круть-верть» — и так, и так плохо. Отчего же плохо, если ладится все в колхозе у Каравая? Что же у него не ладится?
Людям, которые приходят смотреть спектакль «Таблетку под язык», импонирует острота в постановке серьезных социальных, общественных вопросов. Автор не боится идти напролом, ставить неразрешимые противоречия, с тем чтобы если и не взять их, то хотя бы атаковать. С чем же не ладится в колхозе у Каравая?
И тут-то выступает на свет вся острота макаенковской комедии, потому что у Каравая ладится с картошкой, с хлебом, ладится с планом, ладится с заготовками, ладится с кормами - не ладится с людьми. А это куда серьезнее для искусства, нежели все самые серьезные неполадки с кормами или картофелем.
И вот тут-то обнаруживается главная конфликтная точка, болевая точка комедии. Ее конфликт не в борьбе хорошего председателя колхоза с нерадивыми колхозниками, не в борьбе хороших колхозников с нерадивым председателем колхоза. Основное противоречие в многослойном конфликте этой комедии состоит в том, что из хорошего колхоза, от хорошего председателя люди уходят в город, молодые не хотят оставаться в деревне.
Быть может, раньше, в дни своего дебюта, Макаенок и обличил бы непоседливую молодежь, что, кстати сказать, нередко делается и сейчас во многих наших комедиях, где заходит речь о стремлениях юных уйти из деревни. Но Макаенок зрелый не обличает тех, кто добивается от Каравая разрешения уйти на работу в город. Он задумывается вместе с Караваем, и мысли комедиографа грустны и серьезны.
Комедия перерастает в трагикомедию. Отпустить не отпустить — нет в этой пьесе ясного, точного ответа. Да он и не нужен в искусстве, ясный и точный ответ служебный, нужен ясный и точный ответ нравственный.
А нравственный этот ответ есть. Нельзя мешать человеку искать себя, нельзя неволить его, хоть в чем-то ущемлять его гражданское достоинство, его право самому решить свою судьбу, у каждого должен быть выбор, человек, лишенный возможности выбора, перестает оыть молодым, он раньше стареет, быстрее разлетаются его мечты.
И Каравай, не отпуская людей как хозяин, отпускает их как гражданин, уговаривая их остаться как руководитель колхоза, он в то же время предоставляет им полную духовную свободу.
Почти неразрешимая драматическая ситуация возникает в этой комедии. Драматическая ситуация возникала и в комедии «Извините, пожалуйста!», но там она могла быть исчерпана вместе с разоблачением калиберовых и мошкиных, здесь она — пока что неразрешима, неразрешима потому, что нет виноватых, есть ищущие. Автор уже не просто делит мир на правых и виноватых, но разглядывает в зыбкую границу между ними, пытается угадать диалектику тех или иных недостатков, которые ведь не обязательно имманентны человеку, но иногда вызваны причинами социальными, иногда являются уродливым продолжением тех или иных человеческих достоинств.