Левон ближе к сердцу Макаенка своей уютностью, своей теплотой. Лушка, которую автор собрался прославлять, дальше от него, потому что ей уж совсем чужд быт, она и на дом-то свой вовсе не смотрит, она на целые дни исчезает куда-то по государственным своим делам, а что же это за баба, которой совсем безразличен свой дом? Тут-то и подкрадывается соседка Клава, один из лучших комедийных образов в этой пьесе, Клава, пожалевшая брошенного хозяйкой Левона и пытающаяся прибрать к рукам и его самого, а заодно и все его хозяйство. В образе соседки Клавдии сатирически преломились обе главные фигуры — и Левона, и Левонихи. В Клавдии есть нечто и от того, и от другой, в ней есть эта левонская тяга к собственности, в ней есть эта безалаберность, бездомовитость Лушки. Она окружена вещами, как Левон, она одинока и ни к чему не «приткнута», как Лушка. Глядя на Клавдию, мы еще лучше понимаем ограниченность и Левона, и Левонихи. В Клавдии особенно смешны собранные воедино их недостатки, их промахи, их ограниченность. Клавдия цепко держится за свое хозяйство, но в то же время она в любую минуту может отбросить его, чтобы кинуться невесть куда, вовсе и забыв про свой дворик. Так и путается она под ногами то у Левона, то у Левонихи, никому не нужная, нужная всем, смешная, но не трогательная. Трогателен только Левон, потому что — это фигура трагикомическая, потому что он пережил драму, для того чтобы получить право стать героем комедии.

Однако я спешу заметить, что это мое совершенно субъективное ощущение, будто бы Макаенку ближе собственник Левон, нежели бессребреница Левониха. Возможно, автор и не предполагал ничего подобного, возможно, это мой домысел, и потому я не хочу приписывать драматургу нечто странное, не вяжущееся с замыслом комедии, с ее построением, с ее идейным звучанием.

И все-таки мой домысел имеет кое-какое право на существование, потому что явно ощутима в пьесе эта авторская симпатия к Левону, совершенно очевидно, что Левон многозначен, он не всегда знает, чего хочет, он еще застрял между личным и коллективным, но он движется, он изменяется, он страдает, он мучается пусть и в границах комедии. А для драматургии всегда интереснее тот, кто мучается, кто движется, кто видоизменяется.

И я не думаю, что авторская любовь к Левону так уж мешает этой комедии. Напротив, авторская любовь к Левону делает эту комедию особенно лирической, во многом новаторской, когда резкая сатира смягчается теплым юмором, когда общественный гнев умеряется простодушным лиризмом. Любя Левона, автор особенно негодует на него, к любимым нельзя быть равнодушным. Кстати сказать, вероятно, именно в этом смысле говорил Гоголь о своей любви к Хлестакову, Городничему, Плюшкину, Чичикову, он любил их, потому что иначе не мог бы так сильно гневаться. Без любви не может рождаться и гнев. Гнева и Любви хотел бы молить Гоголь у неба, если бы оно спросило у писателя, чего он хочет больше всего. Это поразительное сочетание двух, казалось бы, несочетаемых слов — Гнева и Любви, — по существу, определяет смысл, специфику новаторской сатиры, не мрачной, не жестокой, но любящей, страдающей, проливающей слезы сквозь смех. Любя, можно надеяться на изменение человеческой природы, человеческой натуры.

Но и в судьбе Левонихи есть свои удивительные комические повороты.

В комедии «Левониха на орбите» живут еще сатирические персонажи помимо Левона, поистине сатирические, с которыми автор безжалостен, их он бьет наотмашь, это люди без корней, без земли под ногами. Под ногами у этих людей только пол кабинета, любого кабинета, они меняют их часто, вернее, их самих меняют часто, и разные кабинетные полы словно ходячая палуба у них под ногами, нет точки опоры, нет верных якорей, нет сердечных привязанностей. Глуздаков, председатель райисполкома, и Тесаков, его помощник,— вот кто безоговорочные недруги Макаенка, вот на кого направлен его истинно сатирический пыл. Этих людей уже не исправишь, их можно только окончательно выгнать из последнего убежища — какого-нибудь начальственного кабинета.

Вот эти-то люди, живущие не по законам жизни, а по законам формальной логики, по законам вчерашнего дня, решают, что необходимо найти в деревне женщину-«выдвиженку», женщину, которую можно было бы двинуть «на орбиту». Где-то подсказали, кто-то посоветовал, кому-то пришло в голову, некто вздумал — вот Тесаков и Глуздаков, наслушавшись чужих мыслей, обрывочных призывов, и порешили: лучше всего выдвинуть крестьянку, колхозницу, оно и красиво, оно и государственно, мол, женщина у нас равноправна, мол, каждая кухарка должна учиться управлять государством. Взгляд Глуздакова и Тесакова упал на Лушку, жену Левона. Самая подходящая бабенка: мужем недовольна, в хате бывает редко, все норовит прибиться к обществу. Да, собственно, они и не знают толком Левонову Лушку — Левониху, просто попалась она им под руку. Да нет, еще было соображение. Недавно вышла замуж дочка Левона и Левонихи, и вот зять попался какой-то занозистый, все думает, как вывести на чистую воду и Глуздакова, и Тесакова. Так вот, нельзя ли этого зятя убрать куда-нибудь подальше от государственных высот, а на его место и посадить Левониху, так сказать, «ход конем… И овцы целы, и волки сыты! Левониха! Жена Левона Чмыха! Вместо зятя!»

Но соображение это вторичное, главное, что спущена директива — нужно ввести в выборные органы женщину. «Не балерину! Не чемпионку! Телятницу! Свинарку! Доярку! Кукурузоводку!» Спущена директива — и весь разговор, Левониха уже на орбите. А хочет ли того Левониха, а умеет ли она работать с людьми — все это безразлично, важно, что спущена директива.

Но вот тут-то и завязывается новый комический поворот. Просто так, формально, выдвинули Левониху, ни на что не рассчитывая, ничего от нее не ожидая, считая себя в полной безопасности: станет ли действительно глупая баба что-то проверять, куда-то лезть, о чем-то думать? Так и будет дальше доить своих коров, спорить с мужем да бегать к подружкам на колхозные посиделки.

Но неожиданно Левониха выбилась из предначертанного ей Глуздаковым и Тесаковым распорядка жизни. Она и действительно вышла на орбиту, и впрямь захотела быть государственным деятелем, в ней и по-настоящему открылись таланты организатора, деятеля. Выдвинули Лушку формально, а пошла она в жизнь по правде, подняли ее случайно, а орбита ее сделалась закономерной. Не совпала реальная Лушкина жизнь с бумажными выкладками глуздаковых и тесаковых. Вырвалась она из-под их чиновного пера, сбежала она из мертвых бумажек, разорвала она их сухие циркуляры, не послушалась она их догматических речей. Плюнула на мертворожденных бюрократов да и взмыла на собственную свою государственную орбиту. Вот тут-то и почесали чиновники в головах. И зачем им понадобилась Левониха, уж лучше был бы ее зять, все-таки мужик, не такой крикливый, не такой шумный, не такой своевольный. А тут Левониха и пошла пробирать, честить своих создателей, она и знать не хочет, что они ее создали, она сама создала себя, свой характер, свой темперамент, свои интересы. Случайный толчок из бюрократического кабинета дал результаты неожиданные — живая жизнь заговорила в Левонихе.

Комедийный этот поворот в комедии особенно характерен для произведений Макаенка. Они, его произведения, не развиваются только в рамках заданного по началу сюжета. Вдруг главный сюжет обрывается каким-то новым, совершенно неожиданным ходом. И в этом случае, в случае с Левонихой, комедия повернула в несколько иную сюжетную сторону. Можно было ожидать, что формальное выдвижение Левонихи приведет к таким же формальным результатам. Насильно «выдвинутая» на государственную орбиту могла бы работать так же, как Глуздаков и Тесаков, без души, без любви, лишь бы выполнять чьи-то указы, приказы, соображения, постановления. Но ожидаемый ход сюжета не свершился, комедия соскользнула со своих привычных основ — на непривычную дорожку дополнительных космических неожиданностей. Чиновно обдуманное выдвижение Левонихи вошло в резкое столкновение с ее горячей, реальной заинтересованностью в деле, с ее подлинной готовностью служить своему государству, с ее народным умом и народной сметкой.

Но Макаенок всегда, ну, скажем так — почти всегда, остается комедиографом. Будь на его месте кто-нибудь не столь сатирически одушевленный, не столь преданный комедии, он обязательно подмалевал бы образ Левонихи, вышедшей на орбиту, в голубые и розовые тона, приодел бы ее в белые и золотые одежды. Она бы и речь, где нужно, сказала, она бы и указания, где нужно, дала, у нее и слова бы изменились, и характер,— словом, в комедию вкралась бы романтическая драма, социальная публицистика.

Но Макаенок остается верным себе. Его Левониха, даже и вышедшая на государственную орбиту, остается комедийным персонажем в комедии, не теряет «комической» своей прописки.

Удивительно смешна сцена, где Левониха, ставшая государственным лицом, повышает свой культурный уровень. И не газету она читает, не журнал, не какую-либо нужную по делу брошюру. Нет, Левониха читает Флобера «Мадам Бовари». Идут именно макаенковские, «не состыкованные» друг с другом и потому особенно комические реплики. Левон: «Корова стоит недоеная, а она книжку читает». Лушка: «Не мешай… (Читает.) «От каждого свидания Эмма ждала глубочайшего счастья… Возвращалась к любовнику еще более воспламененной, еще более жадной. Она раздевалась резкими движениями, выдергивала тонкий шнурок корсета… Босиком, на цыпочках, она еще раз подходила к порогу проверить, заперта ли дверь, и вдруг одним жестом сбрасывала с себя все одежды и, бледная, без слов, без улыбки, с долгим содроганием прижималась к груди Леона». Эмма прижималась к груди Леона, а Левон кричал на Левониху: «Да ты… да ты что, в самом деле? Или ты хочешь, чтобы я…» И Левониха, оторвавшись от флоберовского Леона, отвечала своему Левону: «Я хочу, чтоб ты не мешал мне. Я культуру повышаю!»

Так уморительно повышает Лушка культуру, и Макаенок сознательно идет на то, чтобы героиня его была смешной: чем смешнее комический персонаж, тем больше к нему доверия, тем легче его понимаешь, тем органичнее все, что он делает. Посмеявшись над Левонихой, повышающей культуру при помощи страстей мадам Бовари, мы более серьезно будем думать об этой милой, наивной Левонихе, которая учится руководить государством.

Левон в этой комедии стоит как бы вне лагерей — то он прибьется к Левонихе, то поговорит с Глуздаковым и Тесаковым, то посплетничает с колхозным сторожем, до приторности честным Максимом, то поспорит со своим уж очень идейным зятем, то подойдет с нежностью к дочке, то пожалуется на свою судьбу соседке. Он со всеми и в то же время ни с кем. Это особое умение драматурга так разместить своего комедийного героя, что само это размещение среди персонажей уже обозначает позицию. Все хотят заполучить Левона к себе, он нужен всем: он нужен Левонихе, которая хочет иметь мужа-единомышленника, он нужен Глуздакову, который хочет иметь старого колхозника своим единомышленником, он нужен соседке, которая хочет устроить личную свою судьбу, он нужен молодым, которые не хотят отдавать отца собственническим инстинктам. Кто же получит его, Левона Чмыха, с кем он останется, кто окажется сильнее в борьбе за Левона?

Его испытывают, его заманивают самыми разным средствами. Подход к нему находит Глуздаков. Этот подход заключен в слове «собственный». Глуздаков: «Но собственный дом — это все-таки собственный». Левон (радостно): «О! О! Собственный! Слово-то какое! Собственный! Сочное, как помидор». Глуздаков развивает свою мысль, подогревает оживление Левона: «Черепаха живет до трехсот лет… А почему? Ведь неразумная тварь, а собственный дом имеет. Куда ни пойдет, и дом с собой. Потому и долго живет. Не быть мне глупее черепахи». Левон потрясен совершенно: вот и начальство думает точно как он. Но все же как колобок и от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Нет, не остался Левон целиком с Глуздаковым, домой пошел, к Лушке, с ней начал говорить о жизни.

И Лушка заманивала Левона, вслух читала ему «Мадам Бовари», думая пронять его культурой, ошарашить культурными ценностями. Мало понял Левон, рассердился только, тут про каких-то голых баб, а там корова недоеная.

И с соседкой ничего не получилось. Только закинула она свои сети, только подошла поближе к Левону, как он встрепенулся да и давай бог ноги.

С кем же остался Левон в конце концов, кто убедил его, кто помог ему пошире открыть глаза?

Колхозный сторож Максим, старый дружок, долго мучивший и презиравший Левона за то, что попытался тот украсть колхозное сено. Мучил, презирал, осуждал, пугал, да и сказал словечко, оставшееся в памяти у Левона. Два, вернее, сказал он словечка, разных два словечка, очень разных, но оба запомнившихся и Левону, и читателям.

Рассказывая о попытке Левона ночью стащить сено, сторож Максим замечает: «В священном писании сказано: «Не укради». Казалось бы, как просто — «не укради», но именно эти самые простые человеческие заповеди и нужно услышать человеку, ему нужно повторять к «не укради», «не убий», «не прелюбодействуй», повторять эти истины никогда не поздно, и человек должен вникать в них, они просты, как сама жизнь. Макаенок во всех своих пьесах настаивает на этих простейших человеческих истинах. «Не укради» — эта заповедь особенно дорога автору, особенно часто произносится она в его комедиях.

И второе словечко сказал все тот же Максим, уж совсем не из священного писания. Как-то беседовали Левон, Максим да сынок Максима — зять Левона. Левон предлагал молодым полгектара для личного пользования. Михаил отказался, присовокупив, что это, мол, анахронизм. Прошло время, а Левона все тревожило непонятное слово «анахронизм»: что бы оно значило? Вот и обратился он к дружку Максиму: «Что это Михаил сказал? Полгектара — это анахронизм, что это означает?» Максим: «Не разобрался? Не понимаешь?» Левон: «А ты понимаешь?» Максим: «Понимаю». Левон: «Тогда разобъясни темноту». Максим: «Анахронизм — это значит: а на хрена ему твои полгектара». Вот именно это «а на хрена» вместо «не укради» было тоже своеобразным доводом в перевоспитании собственника Левона.