Караваю грустно,— заметим эту грусть у комедийного персонажа. Грустно оттого, что хотят уходить молодые, на которых столько возложено надежд. Но Караваю и весело. Заметим эту веселость в драматической ситуации. Весело оттого, что молодежь ставит перед ним, перед собой серьезные вопросы бытия, оттого, что они своим стремлением в город заставляют его и таких, как он, неотступно думать над тем, как современнее, духовно богаче построить колхозную жизнь.

Зрителям нравилось, что в комедии Макаенка жила сложная жанровая многоголосица. Именно в этой пьесе появляется особая развернутая ремарка, проникновенный лиризм которой, ее особая душевность, неожиданная для Макаенка открытая биографичность заставляют думать о том, что это комедия-очищение, плацдарм для новых творческих поисков. Вот она, эта ремарка: «Пусть будет песня. Пусть девчата ее поют. Задушевно... Мягко… Всякий раз, когда я услышу эту песню, передо мной возникает, как прекрасный мираж, как детская сказка, образ моего родного села, и сердце трепетно щемит радостью встречи. Давно я там не был или вчера оттуда. Нет, не забыть мне его вовеки — там родина. В душе она. В памяти. В снах неспокойных. В постоянном ожидании, в ожидании непонятно чего, но чего-то хорошего, радостного, то ли весны, то ли теплого ветерка с дождиком… И чувствуешь в себе великую силу перед высоким небом и всей вселенной…»

Так лирически открывается сатирическая комедия.

Однако и здесь поджидает нас очередная макаенковская хитрость, очередное авторское лукавство — умение прятать истинные свои намерения в будничном течении событий, в бесхитростном, казалось бы, сюжете. Кстати, и эта особая «неоткрытость», особая авторская лукавинка идет у Макаенка от Гоголя-прозаика, почти никогда не высказывавшего прямо своих серьезнейших замыслов. Гоголь, как правило, старается увести читателя в сторону от главного, сперва успокоить его лирической сценкой, мягким колоритом очаровательного пейзажа, милой прибауткой, непринужденным народным весельем. И лишь много позднее выпускает он на эти искристые снега или залитые солнцем поляны дерзкого, пронырливого черта, пугающего все и вся, тревожащего мирные и немирные души.

Макаенок в своих комедиях, и в этой в частности, старательно прячет главную их изюминку, главную не комическую их боль — трагическое их зерно. Чем глубже спрятана гражданская боль автора, тем серьезнее обновятся его веселые комедии, тем сложнее выглядит их жанровая постройка, их обличительная партитура.

И с каждой новой пьесой все отчетливее, все свободнее, все полнее раскрывается незаурядный комедийный, именно комедийный, талант Макаенка. Комедиограф должен быть абсолютно раскованным, нельзя шутить, нельзя веселиться, нельзя выжигать огнем сатиры недостатки, постоянно оглядываясь назад, всегда помня о пуританах в искусстве, нельзя ориентироваться на тех, у кого нет юмора. И Макаенок раскован, в самих его пьесах видно, как идет этот нелегкий процесс душевной раскованности, как постепенно человек, обладающий безотказным юмором, принимает всех в свою душевную орбиту, настраивает всех на свой, макаенковский юмор. Драматург теперь хорошо понимает, как ничтожно малы страницы пьесы и как много надо сказать на этих страницах. Он начинает использовать все пространство комедии для раскрытия характеров, не пропуская ничего — ни названия пьесы, ни ее ремарок, ни даже коротеньких характеристик действующих лиц.

Если раньше, в комедии «Извините, пожалуйста!», драматург еще ограничивался просто обозначением имен, фамилий и места работы людей, то теперь, в комедии «Таблетку под язык», он идет гораздо дальше. Ну, к примеру: «Калиберов Степан Васильевич, председатель райисполкома»; «Антонина Тимофеевна, его жена»; «Мошкин, работник отдела заготовок»; «Горошко Егор Сергеевич, председатель колхоза «Партизан»». Так было в перечне действующих лиц из первой комедии Макаенка. А вот как выглядит этот перечень в комедии «Таблетку под язык»: «Дед Цибулька — колхозник, состарившийся вундеркинд»; «Юрка — его внук, студент-заочник. Ищет себя»; «Оксана Сметанкина — мать-одиночка»; «Тамара — ее дочь, гордая, как принцесса. Она с повышенным чувством собственного достоинства»; «Иван Швед — парень во!»; «Светлана — секретарь-машинистка. Может быть и кроткой»; «Кренделев — пенсионер. Не один раз подкованный. Потому — бдительный. Активный пенсионер-общественник»; «Скоромный — районный заготовитель. С отпечатком профессии на лице».

Здесь уже и простор для актеров, и подсказка режиссеру, и начало сатирических характеристик, и — что главное — авторская свобода, авторское желание высказаться, «не умереть» в роли, в чужом характере.

Необыкновенно богата эта комедия Макаенка смешными репликами, репликами — маленькими комедиями, как уже говорилось в связи с «Левонихой на орбите». Читатели и зрители смеются не только потому, что смешны ситуации, в которые попадают действующие лица, они смеются, оживленные остроумной, оригинальной, бьющей в цель репликой. Удачная реприза — это не слабость комедии, это не падчерица комедии, как иногда представляется, но, напротив, ее богатство, ее разящая сила, ее особый демократизм.

Можно себе представить, какой взрыв смеха раздается обычно в зрительном зале, когда идут следующие реплики, репризы макаенковской комедии: Кренделев (напомним, что это пенсионер-общественник, который активно всовывается во все касающиеся его и тем более не касающиеся его дела. Сейчас он присутствовал при разговоре Каравая с одним из заготовителей, когда Каравай объяснял, возражал, наступал, запутывал «противника»). Итак, реплика Кренделева: «Ничего не понял». И в ответ на нее реприза Каравая: «Потому я и не возражал, когда тебя выбирали в ревизионную комиссию». Или дальше. Беседуют Каравай и приехавшее «ответственное лицо», некий Ломтев. Говорит Ломтев: «...Надо так организовать дело, чтобы к вам в «Маяк» можно было бы возить представителей колхозов для передачи опыта. Проведем у вас семинары руководителей областных организаций, районных, в общем, вы будете все время в фокусе. На вашем примере будем учить людей». И неожиданная реплика Каравая, который должен был бы вроде обрадоваться, что его колхоз будет все время в фокусе. «За что же на меня такое, товарищ Ломтев?» — заключает Каравай этот короткий комический диалог. Не боится Макаенок и шутки, крепко посоленной, подчас даже и слишком крепко. Есть в этой пьесе концертная роль некоего Деда Цибульки, правой руки председателя. Дед этот формулирует все по-своему, ни одна старая истина не остается в его устах старой. Гуляют летним вечером две подружки. К ним подходит дед с транзистором. Пока, мол, внук Юрка еще не появился, так я, говорит дед, около его девки поверчусь, чтоб не скучала. И транзистор у внука отнял. «А то включит — и глядит в книгу, а видит фигу. О чем деды применительно к нам говорили: не хочу учиться, а хочу жениться,— что обратно же теперь мы формулируем так: книжки в сумке, а… сиська в думке». И старая пресная фраза «не хочу учиться, а хочу жениться» обретает вдруг новый, смешной, иронический, а потому действенный смысл.

Любит Макаенок и игру слов, любит обыгрывать слово, разнимать его на части, вслушиваться в каждый его слог, который вдруг становится под пером драматурга чем-то самостоятельным, объясняющим само происхождение, самые корни этого слова. Вот, например, все тот же Дед ораторствует: «…с должности меня не снимешь. Меня свергнуть нельзя! Хоть я и есть самодержец! Сам себя держу». Слово «самодержец», прочитанное как «сам себя держу»,— это новое осмысление старого понятия, новый ряд, в который вставлено старое, имевшее совершенно противоположное значение слово. Или такой прием. Автор сталкивает два абсолютно различных представления, чтобы сблизить их, высечь искры юмора, одно понятие, может быть, и несколько высмеять, другое, поставленное с ним рядом, — приподнять. Неожиданно для окружающих Дед высказывается следующим образом: «А почему это урбанизация уже и не здоровая». Услышав слово «урбанизация», чиновнике Ломтев, только внешне интеллигентный, а по существу из темных темный, замечает: «Ух ты! А он — эрудит!» И немедленно откликается Дед: «Сейчас разберемся, кто ерундит». «Эрудит» в устах Ломтева и «ерундит» в устах Деда, столкнувшись, дают новое освещение на два эти лица. Ломтев ерундит со своей эрудицией, у него не эрудиция, а, говоря языком Деда, «ерундиция». Да и Дед гораздо более лукав и образован, чем может показаться, он знает слово «эрудит», но ему хочется бросить Ломтеву именно это — «ерундит».

Герои Макаенка — и он вместе с ними — умеют слышать нелепое в том или ином слове, умеют слышать несоответствие того или иного слова данному моменту, данной ситуации, данному человеку. На прием к Караваю приходит молодой паренек Иван Швед, желающий уехать в город. Заученным, бюрократическим языком начинает Швед свою просьбу: «Что я — Иван Швед. Что я являюсь…» Каравай не проходит мимо бюрократических красот в речи Шведа, его ухо ловит комическую нелепость. «Тоже мне Иисус — являюсь…» — мгновенно парирует Каравай. И уже не надо высмеивать Шведа и его просьбу. Каравай сделал это одним-двумя словами, и они стоят дороже многих и многих сентенций.

Читателям и зрителям «Таблетки под язык» нравится и то, что «положительный» председатель колхоза все-таки не совсем уж положительный. Есть в этом характере и свои перебивки, и свои «смешинки», и свои недостатки. Нет, он далеко не идеальный, этот Каравай, и его «неидеальность» оборачивается какой-то особой, узнаваемой человечностью, мягкостью. Иногда приходится действовать и не так уж чисто, не так уж безгрешно, но что поделать, ведь в комедии живешь, должен и сам быть персонажем комедийным, несмотря на всю свою положительность. Каравай подчас пользуется в этой пьесе методами своих оппонентов. Защищая колхоз от бесконечных наездов ревизоров и заготовителя, пытаясь сделать лучшей жизнь своих колхозников, он иногда где-нибудь и солжет, где-нибудь и польстит, где-нибудь и угощение приготовит,— ну что ж, надо вертеться, ведь быть председателем колхоза — это не значит безгрешно сидеть в райских кущах директорских кабинетов. И вот Каравай учит наивного паренька, которого посылает в город, как поскорее сдать мясо государству, как добиться, чтобы мясо это было оценено по достоинству: «А ты не давай занизить упитанность,— внушает Каравай своему посланцу.— На этом теряем до 40%. Ты вот что… Директор Михаил Михайлович заядлый рыбак. Ты зайди ко мне домой и возьми у Евдокии Васильевны коробочку с японскими блеснами и лесками… Приедешь на мясокомбинат, не лезь, не торопись сдавать коров, там теперь очередь черт знает какая. А прямо к директору. Передай от меня привет — и коробочку эту на стол. Мол, просил передать… А потом пригласи, ну, похвались, пригласи посмотреть, какой упитанности коров привез на сдачу. Ясно? Пожалуйся на большую очередь. Ясно?.. Занизят упитанность и теряешь 30, а то и 40%… Произвол. И машины могут простоять у ворот мясокомбината сутки… Вот и приходится про запас… блесну заказывать…» Возможно, для дела было бы лучше, если бы Каравай не хитрил, не подлаживался бы под какого-то неизвестного нам нерадивого директора мясокомбината. Но так лучше были бы для жизни, а для комедии гораздо полезнее эта веселая увертливость Каравая, это его умение со всеми найти общий язык, как-то так исхитриться, чтобы лучше было колхозу. А когда не будет нерадивых, не будет и хитростей Каравая, не нужно ему станет «про запас блесну заказывать». Каравай не обличает недостатков — он их весело, мило, талантливо преодолевает, тем самым указывая на них без нудного красного карандаша, оставаясь всегда и во всем героем комедии.

Интересно заметить, что эта одна из последних по времени комедия Макаенка носит заглавие, родственное названию первой его комедии, вернее — ее подзаголовку. Там «Камни в печени», здесь «Таблетку под язык». Но какое решительное нравственное различие в двух этих «медицинских» названиях! Там несуществующие камни в сытой печени бездельника Калиберова, ничем не больного, так как, с точки зрения сатиры, по-настоящему заболеть может лишь тот, кто по-настоящему тратит свое здоровье для пользы людей. Здесь реальная таблетка валидола, утишающая реальную боль в перегруженном сердце Каравая, вовсе не мнимо страдающего, так как, с точки зрения сатиры, сердце, вмещающее в себя столько чужих сердечных забот, имеет право на боль. Реальные медицинские, физические понятия становятся символическими, философскими. От «Камней в печени» до «Таблетки под язык» — это для Макаенка путь не только профессиональный, но и нравственный, мировоззренческий.

Комедии, которые я хочу объединить в этой главе,— «Затюканный апостол», «Трибунал», и «Святая простота» — крепчайшими нитями связаны с ранним Театром Макаенка — много здесь общих мотивов, характеров, тревог, проблем и решений.

Но все же какое-то особое, новое качество ощущается в этих пьесах, «странных» пьесах,— назовем их так, подчеркивая всю необычность, нетрадиционность, неожиданность этих комедий, «выламывающихся» из привычных сфер, схем, сюжетов и форм. Новое это качество я сравнила бы с тем ощущением, когда, набравши безумную скорость на длинной асфальтированной дорожке, самолет вдруг отрывается от земли и, весь дрожа, весь наполненный возбуждением, поднимается в воздух. Он уже не на земле, он еще и не в небе, он между землей и небом, его не отпустила до конца родная почва, его не приняли холодные облака. Он, самолет этот, живет в надземной жизни, парит над крышами, ему видно многое, что не заметно с земли, видно крупно, объемно, но уже не детально, не в мелочах, не в подробностях.

Так и «странные» комедии Макаенка оторвались от земли, но не ушли и в безвоздушную высь абстракций, в леденящую разряженность абсурдизма. В пьесах этих слышна яростная дрожь включенных моторов, говоря метафорически, моторов, переводящих стрелки бытовой, реалистической сатиры на новые, гротесковые измерения, на шкалу реализма фантастического.

При том, что все комедии Макаенка — это комедии в полном смысле слова сатирические, остроконфликтные, общественно значимые, все же «странные» его пьесы вызвали особенно пристальное внимание к писателю, поставили его в ряд с наиболее интересными репертуарными драматургами не только нашего, но и мирового театра.