Однако события разворачиваются дальше. И дальше происходит вот что. Левон другой такой же темной ночью пробирается к стогу сена, к колхозному стогу, заворачивает в принесенный из дому половичок охапку сена, чтобы унести колхозное добро «единоличной» своей корове. Левона услышали, чуть было не схватили, но вывернулся ловкий старичок, оставив в руках колхозного сторожа только цветной половик.

В этом эпизоде снова весь Макаенок. Охапка сена, чуть было не унесенная Левоном, превращается в этой комедии в нечто невероятно огромное. Об этом сене, собственно, даже и не похищенном Левоном,— сено отобрали,— говорят бесконечно много, говорят все и каждый, в течение всей комедии. Левон смертельно испуган, он то и дело ждет удара, намека, упрека, разоблачения. И когда он в десятый раз слышит о забытом кем-то половичке, глаз его дергается, ус дрожит, речь путается, и заикаться-то Левон начинает, и вообще мычит вроде своей коровы. Словом, стремление человека хоть что-то взять для себя из общественной житницы представляется Макаенку наиболее комедийно-трагедийным моментом в нашей действительности, здесь для него средостение комического трагизма, здесь апогей трагикомедии, смеха сквозь слезы. И смешно будто бы, когда хороший человек, добрый семьянин ползет ночью на брюхе, чтобы ухватить клок сена, который он может спокойно купить, так как у него есть и деньги, и возможности, и честное имя. Но это же и трагично, когда хороший человек, добрый семьянин ползет ночью на брюхе, чтобы украсть клок общественного сена, даже и не потому, что не хочет платить, просто так привычнее, так проще — взять чужое. Ведь не зря же и создался в народе горький афоризм: скажи мне, что ты несешь, и я скажу тебе, где ты работаешь. Горький этот афоризм как раз и относится к таким, как Левон, который органически не может пройти мимо общественного, чтобы не сделать его личным, который привычно берет все, что дурно лежит, так как пригодится оно дома. Левон готов пойти на унижения, попасть в глупую ситуацию, лишь бы еще что-нибудь притащить к себе, прибрать к рукам, лишь бы еще чем-нибудь захламить свой узкий мирок.

Эпизод за эпизодом строится в комедиях Макаенка для того, чтобы однажды взорваться гротеском, разбушеваться фантазией, обернуться сказкой, фантасмагорией. Эпизод за эпизодом, где постепенно нарастает авторский гнев, где постепенно сгущается драматическое напряжение. Эпизод за эпизодом, в которых рассказывается, как расхищают народное добро. И вот что примечательно: немного берут расхитители, никто из них не уносит ни золота, ни мехов, ни каких-либо особых драгоценностей, ни огромных денежных сумм, только и берут они клочок сена, мешок картофеля, что-нибудь еще в этом роде. И казалось бы, отголоски события не равноценны самому событию в комедиях Макаенка. По поводу воза сена, который был направлен домой к некоему ответственному лицу, чтобы не мешалось это ответственное лицо под ногами у колхозников, столько было шуму, столько разговоров в одной из пьес Макаенка, что, право, начинало казаться, будто автор имеет на уме нечто другое, нежели один, даже и целый, воз сена.

Но несущественно, мало или много брал человек, важна была сама эта собственническая потребность, это его хищническое ненасытное желание. Макаенку даже интереснее было разбираться с «мелкими случаями», когда всего лишь и забирали-то что-нибудь совсем незначительное, как бы анекдотическое, не соответствующее тому накалу разыгрывающихся страстей. Но для драматурга это не мелочь, это нечто огромное, это нечто всерьез подтачивающее душу, сводящее ее до уровня животных инстинктов. И чем мельче кража, чем незначительнее украденное, тем серьезнее сатирический гнев Макаенка. Писатель хочет сказать, что ярость должна обрушиваться не только на сложившихся жуликов, не только на масштабных растратчиков, не только на крупных взяточников, не только на «квалифицированных» воров. Тут и так все понятно, тут не нужно вызывать ярости — она сама обрушится на головы «крупнокалиберных» злодеев. Сатирика интересует другое: совершена незначительная кража, стоит ли говорить о подобных мелочах, стоит ли тревожить по этому поводу серьезное общественное мнение? Да, отвечает автор, стоит. Как раз там, где кража ничтожна, — тут все только начинается, тут лишь завязывается характер, человека еще можно предупредить, спасти. Сатирик не только карает зло великое, но и предупреждает зло мелкое, следит, чтобы оно не сложилось в преступление века.

Думается, что в таком построении своих комедий, в выборе такого изначалия для конфликтных своих ситуаций, Макаенок, как и во многом другом, учится у Гоголя. Это именно Гоголю всегда было интересно иметь дело с незначительным анекдотом, с маленьким житейским случаем, из которого затем вырастали под его пером огромные обобщения, философские раздумья, великие символы. Чем мельче был анекдот, положенный в основу гоголевских повестей и пьес, тем шире были круги от этого анекдота, растекавшиеся по болоту жизни, по недвижной общественной реке. И в этом случае Макаенок — верный ученик Гоголя.

Своего апогея эта авторская истовость, этот сатирический гнев, возникающий там, где человек берет чужое, достигли в истории некоего колхозника Романа в комедии «Сами с усами», взявшего с колхозного поля мешок с картофелем. За этот взятый себе с колхозного поля картофель Романа отдают под суд, жизнь его может быть сломана, разрушена любовь, погублен авторитет. Но ничто не смущает председателя колхоза Ковальчука, отдающего Романа под суд. Ковальчук знает, что Роман прекрасный человек, что он безраздельно предан колхозу, что когда-то сам строил этот колхоз. За Романа просит вся деревня, просит Ковальчука не судить Романа и любящая его женщина, немало сделавшая и для колхоза, и для самого нынешнего председателя. Но все это как бы не трогает Ковальчука. Он неумолим, нельзя пощадить Романа, тогда и другие будут продолжать идти по этой же скользкой дорожке, тогда мы не сможем оборвать преступную цепь мелких хищений, вырастающих в большие преступления, разрушающие души. И Роман уходит из деревни, чтобы пройти все судебные испытания, отсидеть в тюрьме и вернуться в колхоз другим человеком, кое-что понявшим, сделавшим для себя серьезные выводы. А в начале этой трудной истории всего лишь «комический» мешок с картошкой.

Макаенка нередко упрекали в какой-то странной жестокости. В этой жестокости упрекают и его героя — председателя колхоза Ковальчука, в котором проглядывают узнаваемые черты «макаенковского» характера. Ну, действительно, стоит ли из-за пучка сена, корзины с картофелем, даже целого воза сена так кричать, так мучить всех и, наконец, судить человека, тем более человека субъективно честного? Да, отвечает Макаенок, нужно, стоит, надо кричать, осмеивать, выставлять на общественное порицание, судить. И чем меньше проступок, чем мельче вина, чем ничтожнее кража, тем яснее представляется общая картина, общий сатирический замысел автора, следующего в этом случае, как и во многих других, Гоголю, любившему как раз мелкие, ничтожные сюжеты для создания необъятных обобщений, краденный пучок сена дает возможность Макаенку рассмотреть всю глубину кошмара происходящего в душе Левона, с самим Левоном. И не случайно одна из последних пьес Макаенка — «Святая простота» — так и называлась в одном из вариантов «Кошмар». А в изначалии этого кошмара лежали всего лишь семнадцать копеек, не доплаченные продавцом покупательнице. Мизерность краж, столь обычная в комедиях Макаенка, доведена здесь до комического гротеска, до глупости, до анекдота. Нужно ли говорить о каких-то семнадцати копейках, даже не о двадцати, а именно о семнадцати? И это сознательное «опускание» цены проступка, цены украденного, цены недоданного — особый прием, при помощи которого сатирик достигает и особых наглядно-воспитательных результатов. «Масштабные кражи» ясны и так. Каждый знает, что плохо воровать золото, каждый знает, что будет за это тяжкое наказание. Но далеко не каждый знает, что нельзя украсть семнадцать копеек, что нельзя походя забрать колхозное сено, что нельзя мимоходом унести к себе колхозную картошку.

И далеко не каждый знает, что последует за этим, быть может, самое тяжкое наказание — публичное осмеяние в комедии.

Семнадцать копеек, оставленные продавцом у себя, породили затем цепь самых фантастических событий в комедии «Святая простота». Но пока до этих фантастических событий еще далеко, и мы возвращаемся на бытовые плацдармы «Левонихи на орбите», запомнив, что частные приметы того или иного характера не мелочи. Не замечая возрастающей любви тех или иных наших граждан к своей собственности, мы, по существу, предаем, уничтожаем, лишаем жизни особый тип личности, сформировавшийся в годы революции. Что же это за особый тип личности? Каким сформировала революция своих бойцов, своих сыновей? Что думаем мы, когда говорим «истинно советский человек», «истинно советский интеллигент»? Вероятно, можно отвечать на эти вопросы по-разному. Но Макаенок отвечает всеми своими комедиями так: истинно советский человек, истинно советский интеллигент — это тот, для кого собственность не составляет смысла жизни, кто больше привык видеть себя среди людей, нежели среди вещей, кто больше привык бывать в коллективе, нежели в изолированной однокомнатной квартире, кто больше привык радостно выходить на октябрьско-первомайские демонстрации, нежели рыться в собственных шкафах и комодах. Ведь не случайно рядом со словом гражданин всегда существовало и слово мещанин. Мещане — это, как понятно, не только социальная прослойка, это, как понятно, психологическая категория. И как категория психологическая мещанство не существует стабильно, категория эта движется, видоизменяется. Ее движение прочерчено активно и ясно — к буржуазности, к буржуазной психологии.

Макаенок заставляет нас замечать эти мелкие, смешные вроде бы черточки людских характеров, он заставляет нас видеть тех, кто больше привык бывать среди вещей, нежели среди людей. Он заставляет нас видеть их, смеяться над ними и смехом своим удерживать их рядом с собой, не пускать, если это еще возможно, в стан буржуазного миропонимания.

Но Левон в то же время чем-то и симпатичен автору. И вот здесь опять-таки особая специфика макаенковских комедий — ему подчас бывают симпатичны те, над кем он смеется. Так, симпатичен был ему председатель колхоза Горошко, так, не до конца безжалостен он и к своему Левону. Почему же?

Стоит заметить, что Макаенок и вообще не может целиком осудить, бесповоротно осмеять крестьянина, колхозника, колхозницу. Любопытно, что в комедиях Макаенка мы почти никогда не встретим совсем уж сатирического образа человека, связанного с землей, совсем уж полного сатирического его осмеяния. Это разные Калиберовы и Мошкины, знающие землю, только когда на ней растут грибы или цветы, знающие деревню, только когда она называется дачей, могут быть глубоко ненавистными нашему драматургу. Но такие, как Горошко, как Левон, все же близки его душе, несмотря на все их промахи, на все их ошибки, на все их недостатки. Особая есть у Макаенка писательская, человеческая концепция. Люди, работающие на земле, связанные с коллективным хозяйством, не могут быть совсем уж плохими людьми, земля держит их, они иногда скользят, иногда оступаются, но земля все-таки держит их дальше земли не упадешь. А те, кто с землей не сроднились, ею и не держатся, она подставляет им только свои крутые бока, только свои скользкие дорожки, только свои ухабы. Дальше земли не падают и они, но падают больно, жестко, жестоко встречает их чужая для них почва.

А Горошко, Левон, колхозник Роман, другие колхозники из пьесы «Сами с усами» даже тогда, когда они смешны, когда они неправы, в то же время не совсем безнадежны, автор еще надеется на них, на их исправление, на осознание ими своей «нестыковки» с современностью.

И пусть эта авторская концепция, эта нравственная концепция Макаенка, полагающего, что колхозники как бы забронированы своей связью с землей от полном душевного падения, не представляется универсальной, вовсе не всегда совпадает с реальной действительностью. Пусть эта концепция и вправду не универсальна, но примем ее как рабочий вариант, как особую нравственную атмосферу макаенковских комедий, как его собственное видение жизни.

И если человек, работающий на земле, не может окончательно опошлиться, окончательно опуститься, разложиться душевно, значит, и в Левоне есть нечто такое, что заставляет и автора, и зрителей смеяться беззлобно, не гневно, сатира здесь приобретает оттенок юмора, мягкого лиризма, какой-от доверительной, теплой интонации.

В Левоне, как написал его Макаенок, есть некая «домашность», некая душевная теплота, некий, если можно так сказать, душевный уют. Около него можно погреться, с ним можно спокойно побеседовать, он не «дует» на тебя холодом, он не торопится убежать куда-то по каким-то неотложным делам, он не прочь посидеть за домашними огурчиками, за домашней наливкой, за домашним столом.

Но как совместить все это с тем типом истинно советского человека, о котором мы только что говорили, с тем типом человека, которому абсолютно безразлично «вещественное» оформление его жизни, человека, как раз выламывающегося из «домашности», из быта? Но противоречия здесь кажущиеся. Вероятно, взятый в отдельности тип личности — и тот, кто совершенно не ценит материальных ценностей, и тот, кто ощущает мир только как мир собственных своих вещей,— схематичен, холоден, не интересен обществу. Вероятно, настоящий, полнокровный, наполненный соками жизни человек состоит из двух разных этих ипостасей: он вкусно, сочно, смачно ощущает жизнь во всех ее радостях, во всех ее духовных, и вещных ее проявлениях; он может сразу же, не задумываясь, бросить все нажитое, накопленное — ради спокойствия души, ради высших нравственных соображений. Сегодняшнему человеку так же чужды холодноватый фанатизм, жестковатый аскетизм, если можно так сказать, «внебытовизм», как и избыточный бытовизм, как и слишком сосредоточенная любовь к вещному миру. Ренессансная натура современной личности вбирает в себя и духовные, и материальные радости. Именно это очень чувствует Макаенок, чувствует, когда пишет своего Левона, как это ни покажется странным, куда более симпатичного ему, нежели Левониха, которая по замыслу, по сюжету является героиней комедии.