Посмотришь на замшелую старую розу, выпустившую по осени новые ростки, и жить захочется. Подумал и забыл. Отнёс в подсобку инструменты и засобирался домой.

Он никогда много не платил проституткам, если видел, что они получают удовольствие. Пусть радуются, что взлетели на волнах органической химии и гормональной разрядки. Зато часто давал вдвое, а то и тройную цену тем из них, кто делал свою работу с явным усилием, едва скрывая рабочую усталость и отвращение к немолодому, вяловатому, во всех смыслах, клиенту. За старание и труд. Это уже профессия. Не хочешь, а на работу идёшь, думал он, починяя очередной кондиционер или обогреватель в доме богатых престарелых голландцев. Домой возвращался на велосипеде, и путь его пролегал, как нарочно, через Красный квартал. Иногда он выбирал на витрине наиболее неаппетитную обрюзгшую жрицу любви, и оставлял ей все свои чаевые за месяц, а то и за два. Он был мастером на все руки, и богатые старички и старушки не жалели для него наличных, чтобы заполучить для починки любимого гаджета или электроприбора, которые почему-то часто слетали у них со своих электрических катушек. Словно мозги ехали не только у этой заплесневелой клиентуры, но и приборы, купленные недавно на деньги состоятельной родни, тоже преждевременно состарились и были подвержены деменции. Вот эти денежные излишки он и тратил по пути домой, где ни жена, ни дети не подозревали в нём постоянного посетителя злачных мест. Незрячая была у него родня. Лишённая зрения, слуха и даже нюха. Порой казалось, что они даже имён не помнят ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Да и он не лучше. Спроси, сколько лет младшей дочери, не сразу и вспомнит. И домой любил приходить, когда жена уже спит. И уходить рано утром, пока она не проснулась.

А роза эта старая не зря вчера зацепила его за рукав у входа в дом, словно окликнула. Посмотри, мол, не всё ещё потеряно, Матиас. Выброси мусор из головы, и ствол твой может быть ещё ростки новые выбросит, жизнью наполнится, возродится. Чего не бывает на этом свете, пока ты живой…